Книга Час волка, страница 66 – Андрей Васильев

— Красота! — Морозов окинул взором водную гладь, еще не затянутую ряской и романтично поблескивающую под светом луны. — По бережку этому сейчас бы с барышней симпатишной гулять, за попу ее нежно трогать, к страстному соитию склонять, а мы вместо этого… Э-э-эх, жизнь-жестянка.

Он подобрал несколько камушков, валявшихся на дорожке, и начал их по одному кидать в пруд, чуть не попав в сплетенный какой-то одинокой романтичной барышней веночек, неторопливо скользивший по водной глади.

— Ерофеевна, вылезай! — гаркнул он после того, как метательные снаряды кончились. — Не валяй дурака, ты меня и слышишь, и видишь.

Тишина, только какая-то птичка в недальних кустах выводит свою ночную песню.

— Вот же вредная старуха! — пожаловался Олегу Александр Анатольевич. — Всегда такой была.

— Не вредная, — раздался голос из пруда, а после из-под воды вынырнуло нечто, впечатлившее даже вроде бы ко всему привычного Ровнина. — Просто мне тебя лишний раз видеть радости никакой нет.

Ради правды, имя «Ерофеевна» существу, которое плескалось у берега и недобро поглядывало на сотрудников отдела, подходило так себе. Оно больше бы пошло доброй и милой старушке, специалисту по вязке носков и мастерице по части выпечки. А вот к носатой бабке, с глазами-плошками, волосами, больше похожими на водоросли, и лицом, точно изъеденным ржой, оно никак не монтировалось.

— А чего так? — удивился Морозов. — Кому-кому, а тебе на меня злобу копить не за что. Наоборот, каждую ночь следовало бы добрым словом поминать.

— Не дождешься, — проскрипела жуткая бабка. — Чего надо? Говори да проваливай!

— Вот так всегда, — вздохнул начальник отдела. — Помогаешь им, помогаешь, а толку чуть. Про благодарность я уж и не говорю…

— А она кто? — не особо смущаясь тем, что особа, о которой идет речь, его слышит, спросил у коллеги Олег.

— Ерофеевна-то? — усмехнулся Морозов. — Она у нас лобаста. Явление нечастое, но все же и не уникальное.

— А если подробнее? — Ровнин скинул с плеча рюкзак, расстегнул его и достал из него блокнот с ручкой.

— Была у нас когда-то Ерофеевна русалкой, — охотно ответил Саша, — причем любимой у местного омутника, потому что сильно давно утонула, думаю, еще при царе Иване. Может Грозном, а может, и Третьем.

— Не было тогда царей, — буркнула лобаста. — Князья правили о ту пору сими землями. И дрались друг с дружкой беспрестанно.

— Вот-вот, — кивнул Морозов. — Новые девки тонули, по ночам на берегу плясали, бедолаг, на свою голову сюда забредших, топили, после по лунной дороге уходили, а Ерофеевна все в водице плескалась. И так к ней привыкла, что когда местный омутник решил пруды эти покинуть, то она упросила его ей вольную дать. Мол, ты хочешь уйти туда, куда все остальные свалили, — и скатертью дорога, а мне позволь тут дальше обитать в одиночку. Проще говоря, решила наша старуха стать тут вольною царицей. Но вот какая штука — силы-то у нее нет. Она ни подружек себе новых наделать не может, ни обитателями подводными править, ни даже внешний облик более-менее пристойный принять. Все в этом мире имеет цену, и свобода тоже.

— Вот оно что! — еще раз глянул на лобасту Ровнин. — А я гадаю, чего она такая… экзотичная.

— А какой ей еще быть? — снова усмехнулся Саша. — Как омутник ушел, она свой истинный облик и приобрела. Столько лет под водой просиди неживым, тебя еще не так размотает.