Книга Новое назначение, страница 119 – Андрей Васильев

Оказалось — ничего подобного. Нет, ручек на дверях на самом деле не оказалось и зеркал тоже, но все остальное было вполне пристойно. Никто на Олега не бросался, никто с глупым видом не хихикал и слюни не пускал. Да, бесспорно, дамы на том этаже, куда Либман привел юношу, были скорбны головой, но выражалось это скорее в отстраненности, чем в бурном проявлении чувств. Впрочем, может, их таких сюда всех и собрали, на этот этаж.

— Антошкина, — показал на невысокую худенькую женщину плечистый медбрат Петр, сопровождающий начальство и посетителя в этом царстве скорби. — Ольга. К тебе пришли.

— Пришли, — не отводя взгляда от какой-то только ей видимой точки на стене, повторила та. — Ришли. Ишли. Шли. Ли. И.

— Сейчас обратно слово конструировать начнет, — пояснил медбрат. — А если собьется, то примется сама с собой спорить.

— Илш, — точно подтверждая его слова, забубнила женщина. — Илиш. Не «илиш», а «илши». Поучи меня еще. Ничего путно сделать не в состоянии, за что ни берешься, все портишь! Хорошо-хорошо, илши. Илшир. Илшипр.

— О, а вот и Старыгина, — хлопнул Олега по плечу здоровяк. — Бредет неведомо куда.

И верно, невероятно худая женщина с изможденным лицом, шаркая разношенными тапками, прошла мимо них, причем ее взгляд напоминал тот, что был у Антошкиной. Пустой, безжизненный, направленный в никуда.

— Нет толка, — донесся до посетителей ее шепот. — Нет. Теперь — нет.

— Ничего другого от нее не слышал ни разу, — пояснил медбрат. — Да и остальные такие же. Пойдете смотреть? Они в палате. Голубева наверняка в окно смотрит и тоже с собою спорит, а Нараева в потолок таращится и молчит. Она вообще с постели встает лишь поесть и в туалет. Да и то, если не забудет.

— А Эткина? — уточнил Лев Аронович. — Новенькая?

— Не, нам такую еще не спускали, — помотал головой здоровяк. — Наверное, пока наверху.

— А пойдемте посмотрим на ту, которая спорит, — попросил его Олег. — Если можно.

— Чего нельзя? Пойдемте.

Если предыдущие дамы находились, скажем так, не в юношеском возрасте, то особа, стоящая у окна, являлась ровесницей Ревиной. Ну, может, на год-два старше была, но не больше.

И да, она с собой спорила. Тихо-тихо, еле слышно и очень однообразно, повторяя одни и те же слова.

— Неправильно. Нет — правильно. Неправильно-неправильно. Правильно. Только так правильно.

— Н-да, — произнес Олег, тронул девушку за локоть и спросил: — А чего правильно? И что неправильно?

— Правильно, — повернувшись к нему, заявила та. — Все правильно.

— Что именно? — повторил вопрос Ровнин.

— Все! — как бы удивляясь его непонятливости, пояснила Голубева, а после сдвинула брови и добавила, поворачиваясь к окну: — Нет, неправильно.

— Малоинформативно, — развел руки в стороны Либман. — Но что есть.

— Пойдемте отсюда, — печально произнес Ровнин. Ему вдруг эту хворую девушку очень сильно жалко стало. Молодая ведь совсем. И симпатичная.

— Правильно, — одобрил медбрат. — Да блин! Теперь полчаса буду, как она, говорить. Правильно, неправильно. Тьфу!

Они вышли из палаты, наткнувшись при этом на Старыгину, которая, видно, дошла до двери и теперь направлялась обратно.

— А их навещает кто? — глянув женщине вслед, спросил Олег.

— Да как сказать? — кивнул Петр. — Не то чтобы часто. Нет, сначала вон Старыгину муж то и дело посещал, а после перестал. Месяца два, наверное, нос не кажет. Ну или в другую смену приходит, не в мою. К Нараевой вообще не помню, чтобы кто-то наведывался. А вот Голубева — там да, раз в неделю лейтенант молоденький заглядывает, фрукты ей приносит.