Книга Рассказы, страница 129 – Ричард Мэтисон

— Это вы здесь всем распоряжаетесь? — спрашивает он.

Я не отвечаю. У меня язык прилип к гортани. Намертво. Глаза мои вываливаются из орбит и катятся по полу. Ну, почти.

Штука вроде бы возмущена, насколько может быть возмущена капустная голова.

— Очень хорошо, — произносит он, она, оно. — Поскольку никто из присутствующих здесь, судя по всему, не в состоянии издавать членораздельные звуки, я просто объявлю, в чем суть нашего дела, и отбуду.

Нашего дела. Я чувствую, как на голове двигается кожа. Все мы так и приклеились к своим местам. Мы слушаем механический голос этой штуковины. Рта не видно. Произношение неестественное. Все равно что выслушивать монолог того торгового автомата, твердящего: «Бром-сельтерская, бром-сельтерская, бром-сельтерская».

— Этот конкурс, — сказало нечто, — кроме этой планеты, претендует и на все безвоздушное пространство.

Затем, пока он оглядывал всех нас одиноким овальным глазом, у меня кое-что забрезжило в голове. За все те годы, что я ишачил манипулятором общественных вкусов, я перевидал в действии немало примечательных индивидов.

Поэтому я смотрел на штуковину умудренным взглядом. И размышлял о создавшейся ситуации.

— Я должен выяснить, — говорила капустная голова, — означает ли ваше молчание отсутствие понимания. Ведь вы в высшей степени легкомысленно наименовали свое мероприятие конкурсом на звание «Мисс Звездная Пыль». Поскольку ваша микроскопическая, как вы ее называете, Земля представляет собой не более чем соринку на задворках галактики, выбор такого названия является по меньшей мере возмутительным. Название признано до отвращения наивным и крайне оскорбительным.

Слишком велеречиво, подумал я. Никто не стал бы строить подобные фразы, кроме филологов из Кембриджа. Это просто механизм, рассудил я. Кто-то над нами потешается.

Я был когда-то знаком с парнем по имени Кэмпбелл Гольт. Он делал всякие забавные штуковины — мешочки со смехом, фальшивых пауков, пепельницы в виде отхожего места. Старина Кэмп делал и роботов тоже. Как-то раз во время войны у него по Сорок второй улице ехал стальной Хирохито, распевающий «Я японский волшебник»^[18]. Изобретательно и как раз походит на шуточку вроде этой.

— Это вам понятно? — прошуршали капустные листья.

Я с умным видом улыбнулся. Посмотрел на застывших в ступоре судей.

— Ладно, — сказал я, — давай завязывай. У нас еще полно работы.

— Сядьте, — приказала штуковина. — Я не к вам обращаюсь.

— Иди подыщи себе в пару солонины, капуста.

— Я вас предупредил.

— Бром-сельтерская, бром-сельтерская, — принялся дразнить я.

И оказался пришпиленным к ковру синеватым лучом, который с гудением вылетел из пылесоса. Ощущение такое, будто стоишь на одном из грошовых массажеров для ног. Сильная вибрация и онемение. Однако я ни на чем не стоял. Я лежал на спине.

— Эй! — выкрикнул я, сбитый с толку.

— Может быть, это хоть как-то вас образумит, — произнес пылесос. — А теперь я должен завершить свое заявление.

И штуковина проехалась по комнате, готовясь к завершающей части спича.

— Как я уже отметил выше, до недавнего оскорбительного вмешательства в мою речь, поскольку ваша молекулоподобная планета представляет собой всего лишь крохотную часть обширного пространства, которое должен охватить назначенный конкурс, мы можем высказать лишь серьезное недовольство и потребовать его отмены.