Книга Холодные комнаты, страница 15 – Александр Фрост

Он закрыл папку и подвинул её через стол.

— Возьмите. Копию я сделал. Оригинал вернётся на место, и никто ничего не заметит, потому что за двадцать восемь лет эту коробку никто не открывал.

Астахов взял.

— И вот что, — сказал Гринько уже у лестницы. — Я не спрашиваю вас, что вы знаете. Я не хочу этого знать, у меня внуки. Но если вам когда-нибудь понадобится, чтобы в заключении стояло честное «механизм не установлен» вместо удобной ерунды — вы приходите.

— Спасибо.

— Не благодарите, — сказал Гринько. — Я это делаю не для вас. Я это делаю, чтобы в бумагах было правдиво. У меня, знаете, других способов быть порядочным человеком за тридцать один год не нашлось.

Пётр Игнатьевич Волох, восьмидесяти трёх лет, бывший машинист тепловоза, жил в квартире пятьдесят четыре и не собирался никуда переезжать.

— Вы мне тут расселение не сватайте, — сказал он, впуская их. — Мне восемьдесят три. Я тут сорок лет живу, у меня тут окно на восток.

— Мы не по расселению, Пётр Игнатьевич.

— А по чему?

Астахов сел, не снимая куртки.

— Пётр Игнатьевич, вы четырнадцатого ноября были у нотариуса Пахомовой?

Старик сразу подобрался.

— Был.

— Завещание оформляли?

— Оформлял. — Он посмотрел на них поочерёдно. — А что, нельзя?

— Можно. Кому?

— Тамаре, — сказал Волох. — Из социальной. А кому мне ещё? У меня жена в две тысячи девятом, сын в две тысячи шестнадцатом, внуков нет. Я лежал в ноябре с ногой, так она ко мне через день ходила. Через день, понимаете? Не по бумажке, не по графику. Она мне бельё меняла.

Шмелёв кашлянул.

— Пётр Игнатьевич, а идея чья была? Ваша или её?

— Моя, — твёрдо сказал старик.

— Точно?

— Ну... — Он задумался, и это была честная задумчивость человека, который добросовестно вспоминает. — Она мне рассказывала про свою тётку. Что тётка тоже одна была и что квартира чужим досталась бы. Я и подумал.

— Когда рассказывала?

— В ноябре. Как раз когда с ногой лежал.

Астахов встал и прошёлся по комнате.

Квартира была вылизанная, стариковская: скатерть, сервант, календарь с тепловозом, на подоконнике — герань в трёх горшках.

— Пётр Игнатьевич. У вас под порогом ничего не лежит?

Волох посмотрел на него очень внимательно.

— А вы откуда знаете? — спросил он.

— Значит, лежит.

— Лежала, — сказал старик. — Копейка старая. Мне её Зоя Петровна дала лет пятнадцать назад, когда я овдовел. Сказала: положи под порог и не трогай. Я спросил — зачем. Она сказала: дом старый, под ним вода, а тебе теперь одному спать.

— И где она сейчас?

— Да нету, — сказал Волох с досадой. — Я в ноябре как раз половицу менял, там сгнило всё. Мастера вызвал, он вскрыл, всё вымел, новую доску положил. Я потом хватился — где копейка? Он говорит: не было там ничего, мусор один.

Шмелёв записывал.

— Пётр Игнатьевич, а мастер откуда?

— Так Тамара и нашла, — сказал старик. — Я ж не хожу никуда. Она говорит: Пётр Игнатьич, у вас пол проваливается, давайте я мужичка приведу.

В комнате стало очень тихо.

— Вы после этого мёрзнуть не начали? — спросил Астахов.

Волох поёжился, и это движение было машинальным, и он сам его не заметил.

— Так декабрь же, — сказал он. — Все мёрзнут.

В квартире пятьдесят четыре Астахов остался один в ночь на семнадцатое декабря.

Волоха увезли к дальней родне в Ключи — сказали, что в квартире будут менять электрику, старик поворчал и уехал, взяв с них слово не трогать герань.