Книга Чужое железо, страница 3 – Александр Фрост

— В феврале сел тот, — сказал Астахов. — Там билинг, признание, экспертиза и куртка с нашивкой.

— Тогда что?

— Тогда таких орудий больше одного, — сказал Астахов.

Гурьев смотрел на него.

— И сколько их?

Астахов подумал про деревянный ящик с отделениями, где лежало девять штук, и про Пашку, который в марте сказал: «мне от отца досталось семьдесят три, осталось сорок с чем-то».

— Не знаю, — сказал он. — Много.

Литвина Астахов нашёл в понедельник, во дворе дома восемнадцать по Полевой.

Дворник домётывал вдоль газона и, увидев его, поставил метлу.

— Товарищ майор.

— Гордей Никитич.

— Опять кто-то? — спросил Литвин без всякого выражения.

— Опять.

Они сели на ту же лавочку, где сидели в конце июня. Август кончался, тополя уже начинали сыпать, и на асфальте лежал первый жёлтый лист, который Литвин тут же машинально подгрёб ногой.

— Гордей Никитич, я приехал спросить одну вещь, и она вам покажется странной даже на фоне всего.

— Меня трудно удивить.

— Двенадцатого августа на вещевом рынке убили человека. Хвощин Аркадий Матвеевич, торговец скобянкой.

Литвин кивнул.

— Читал в «Вестнике».

— Вы бывали на этом рынке?

— Раз в месяц, — сказал Литвин. — Мне метлу вязать, черенки покупаю. И перчатки.

— У кого?

— Так у него и покупал, — сказал дворник. — У Аркадия Матвеевича. Он в шестом ряду стоял.

Астахов помолчал.

— И от него тянуло?

Литвин посмотрел на него.

— Нет, — сказал он. — Никогда.

— Он был убит. Вы такого и не чуете.

— Не чую, — согласился Литвин. — Но я вам, товарищ майор, скажу другое, раз уж вы спрашиваете. Я его пятнадцать лет знал в лицо. Я к нему пятнадцать лет подходил за черенками. И я ни разу от него ничего не чуял — ни хорошего, ни плохого, ни болезни, ни здоровья.

— И что это значит?

— То же, что с вами, — сказал Литвин. — Пусто.

Он поставил локти на колени.

— Я вам в июне сказал: вы третий, кого я не слышу. Так вот я, наверное, соврал.

— Как соврал?

— Не соврал, а не подумал, — сказал Литвин. — Я вам считал только людей, которых знаю близко. А если считать всех, кого я за жизнь встретил и не услышал, — их наберётся десятка два.

Астахов сидел очень тихо.

— Опишите их.

— Да не опишешь. — Литвин потёр щёку. — Они разные. Гардеробщица в филармонии, я туда с внучкой соседкиной ходил. Мужик из котельной на Литейной, я к нему за трубой ходил. Санитарка в больнице, я лежал в шестнадцатом с ногой. Ну и вот Аркадий Матвеевич.

Он поднял голову.

— И знаете что? — сказал он. — Они все хорошие.

— В смысле?

— В прямом, — сказал Литвин. — Я сорок лет хожу и слушаю. Я вам скажу как есть: люди по большей части ничего, а по краям всякие. А вот эти, которых я не слышу, — они все хорошие. Ни одного дурного за сорок лет. Гардеробщица пальто подаст и улыбнётся. Аркадий Матвеевич мне черенок бесплатно отдал, когда я деньги забыл.

Он помолчал.

— Я об этом думал, — сказал он. — Я думал: может, я их не слышу как раз потому, что они хорошие? А потом решил: нет. Хорошие тоже умирают, и я их слышу.

Астахов достал блокнот.

— Гордей Никитич. Мне нужны все, кого вы можете вспомнить.

— Зачем?

— Затем, — сказал Астахов, — что кто-то, кажется, слышит их лучше меня.