Книга Крайние дома, страница 10 – Александр Фрост

— А какой?

— Я не буду спрашивать, что это такое, — сказал Шмелёв. — Я спрошу, почему ты этим занимаешься один.

Список умерших в Северодольске с двадцатого по двадцать девятое октября позапрошлого года Шмелёв принёс через две недели.

В нём было двести восемь фамилий.

Они сидели над ним три вечера.

Отсеяли больницы, отсеяли онкологию, отсеяли всё, что старше семидесяти пяти, отсеяли ДТП.

Осталось четырнадцать.

Из них семь — от сердца дома, все между шестьюдесятью и семьюдесятью.

Осталось семь.

— Мишань, — сказал Шмелёв, — я тебе честно скажу: мы сейчас гадаем.

— Гадаем.

— И что мы ищем?

Астахов смотрел в список.

— Человека, который в конце октября позапрошлого года умер так, что никто не задал вопросов, — сказал он. — И который при этом видел то же, что я.

Шмелёв положил ручку.

Он не сказал ничего.

За полтора года он выучил, когда не надо говорить.

— Вот эти двое, — сказал Астахов, отчёркивая. — Женщина сорока девяти лет, преподаватель колледжа, умерла дома двадцать четвёртого. И мужчина шестидесяти одного года, слесарь, умер двадцать восьмого, тоже дома.

— Почему они?

— Потому что оба жили одни, — сказал Астахов. — И потому что у обоих в графе причина стоит «острая сердечная недостаточность» без вскрытия.

— Как это без вскрытия?

— Законно, — сказал Астахов. — Если человек наблюдался и есть хроническое, участковый врач выдаёт справку и вскрытия не делают. Это раз в неделю бывает.

Шмелёв взял листы.

— Мишань, а если мы сейчас поедем и начнём спрашивать соседей, что мы им скажем?

— Что проверяем сообщение о преступлении.

— Через полтора года?

— Через полтора года, — сказал Астахов.

Шмелёв посмотрел на него, потом на список, потом снова на него.

— Ладно, — сказал он. — Я беру женщину. Ты бери слесаря.

Он пришёл в дом двенадцать по Тополиной в середине марта, и первой его увидела Симоненко.

Она позвонила Астахову в одиннадцать вечера.

— Михаил Сергеевич. У меня тут.

— Что?

— Не знаю, — сказала банщица. — Шумит.

— Где?

— В сенях, — сказала Симоненко. — Второй вечер. Я сначала думала, крыса, а сегодня вышла с фонариком, посветила, и вот.

— Что «вот»?

— Стоит, — сказала она.

Астахов приехал за двадцать пять минут.

Симоненко ждала его на крыльце, в валенках и пуховике, совершенно спокойная.

— В сенях, — сказала она. — Я туда не пошла, я в комнате сидела.

Астахов вошёл.

В сенях было темно и холодно, пахло углём и мокрым деревом.

В углу, между ларём и старым велосипедом, кто-то был.

Астахов не стал включать свет и не стал доставать фонарь. Он постоял у двери, привыкая, и через полминуты увидел.

В углу сидело что-то маленькое.

Он не смог бы описать его в протоколе, и потом не пытался. Он запомнил только, что оно было размером с крупную собаку, что оно сидело на корточках, обхватив колени, и что от него шёл слабый, ровный запах гари.

Не свежей. Старой, застарелой, въевшейся.

— Ты из восьмого, — сказал Астахов.

Оно не ответило.

Он присел на корточки в трёх шагах.

— Я знаю, кто ты, — сказал он. — Ты жил у Гринчуков. Восьмой дом.

Молчание.

— Их дом сгорел восьмого февраля, — сказал Астахов. — Николай Игнатьевич умер. Людмила Степановна жива, она у дочери в Ключах.

В углу что-то шевельнулось.

Астахов подождал.

— Ты её вытащил, — сказал он.