Книга В одну точку, страница 5 – Александр Фрост

Астахов взял лист.

— Двадцать четвёртое ноября, семнадцать двадцать восемь, — прочитал он. — Северодольск, улица Стеклова, дом сорок.

Он поднял голову.

— Сорок, — сказал Шмелёв. — А она жила в сорок четвёртом. Это соседний дом, Мишань. Там магазин на первом этаже и банкомат в тамбуре.

Астахов положил лист на стол.

— За два дня до.

— За два дня до, — сказал Шмелёв. — И, слушай, я тебе скажу самое смешное: он снял двенадцать тысяч. Свою обычную сумму.

— Почему смешное?

— Потому что он приехал в город, где ему нельзя светиться, — сказал Шмелёв, — и всё равно снял пенсию, потому что первые числа прошли, а он привык.

Он сел.

— Я двенадцать лет говорю новичкам одно и то же, — сказал он. — Люди сыплются не на замысле. Люди сыплются на привычке.

Кожухарь выслушал их в понедельник, в своём кабинете, при закрытой двери.

Он слушал сорок минут: про банкомат, про пятнадцать лет без следов, про похороны брата в марте, про то, что квартира на Стеклова была снята на имя покойной и что бумаг в ней не осталось.

Про остальное Астахов не говорил.

— Хорошо, — сказал следователь наконец. — Теперь я скажу.

— Слушаю.

— У меня труп женщины, которая жила по чужому паспорту, — сказал Кожухарь. — Причина смерти естественная, заключение подписал Гринько, и оно безупречное.

— Знаю.

— У меня есть человек семидесяти девяти лет, который за два дня до этого снял наличные в двухстах метрах от её дома, — сказал следователь. — И который пятнадцать лет живёт так, что его нет ни в одной базе.

— И?

— И этого недостаточно даже для того, чтобы вызвать его повесткой, — сказал Кожухарь. — Снятие денег в соседнем доме не является ничем. Их там снимают в день по двести человек.

Он сцепил пальцы.

— Но, — сказал он, — у меня есть другое.

— Что?

— Паспорт Кириченко Аллы Петровны, — сказал следователь. — Умершей в девятнадцатом году. Кто-то шесть лет получал по нему квитанции и платил за квартиру.

Он подвинул к себе бланк.

— Я возбуждаю по подделке, — сказал он. — Дело есть, я в нём хозяин, и по этому делу я имею право допрашивать любого, кто мог знать покойную.

Он посмотрел на Астахова.

— В том числе Бережного Тараса Игнатьевича, — сказал Кожухарь. — Если найду основание, что он её знал.

— Основания нет.

— Пока нет, — сказал следователь. — Найдите.

Ольгу Тимофеевну хоронили девятого декабря, на Северном кладбище, в дальнем секторе.

Оформляли как невостребованную: личность формально не установлена, поскольку паспорт принадлежал умершей шесть лет назад, а по фамилии Терещенко в базах числилась женщина без места жительства и без родственников.

Заявление о принятии расходов Астахов написал в четвёртый раз за три года.

Пришли пятеро.

Астахов, Пашка, Симоненко, Кожухарь и Ефим Кузьмич, приехавший на автобусе и стоявший поодаль, у самой ограды.

Стояли молча.

Потом Кожухарь сказал:

— Я её три раза допрашивал бы, если бы знал, что она есть.

— И что бы спросили?

— Всё, — сказал следователь. — Она тридцать лет вела учёт. Она бы мне закрыла половину моего архива.

Он застегнул пальто.

— Михаил Сергеевич, я в декабре понял, что за двадцать четыре года ни разу не работал с человеком, который знает больше меня, — сказал он. — И вот появился, и я узнал об этом на её похоронах.

Пашка положил на песок еловую ветку — привёз с собой, потому что Пал Палыч в этот раз не приехал, у него был бронхит.