Онлайн книга «Искатель, 2013 № 08»
|
Рано утром Панин и Лобачев отвезли Елизавету в Шереметьево. Ей нельзя было оставаться в Москве. Вчера вечером она была «убита» Корноуховым, и случайная встреча с ним могла все испортить. И ей незачем было оставаться в Москве: квартира, дача и офис были пусты. Саша Караваев получил от Панина доверенность и завтра займется их продажей. А сегодня надо решить все вопросы с Дроздовым. Это тоже забота Караваева. Всю дорогу Елизавета без умолку щебетала. Она вспоминала отдельные эпизоды вчерашнего вечера. Особенно ей понравился момент, когда она чуть было не чихнула, лежа в могиле. Умора! Три мужика стоят на краю ямы, бросают в нее горсти земли, а она стискивает зубы и пытается потереть переносицу о складки своего савана. А если бы она не сдержалась, то был бы полный провал. Хотя заместитель прокурора и дурак, но догадался бы, что его подставляют. Труп чихать не может! «Да, — подумал Лобачев, — это была бы не просто умора, а миллион убытку. Странная женщина Елизавета. Раньше она всегда была суровым синим чулком, а сейчас раскрывается, становится добрее и женственней. В такую даже влюбиться можно». Он первый раз видел ее в таком возбужденном состоянии. Она вообще изменилась за последние дни. Особенно за вчерашний день. Лобачев не ожидал от нее такого таланта, такого азарта в этой игре с Корноуховым. И такой покорности ему, Федору Лобачеву. Вчера, когда Федор Дмитриевич проводил Сашу Караваева и отвел измученную и озябшую Елизавету в баньку, он устало опустился на стоявшую рядом колоду для рубки дров. От неожиданности он вздрогнул, когда через пять минут скрипнула и приоткрылась дверь бани. Елизавета мягко и неожиданно робко попросила помочь ей. Дело в том, что она очень перенервничала и даже мочалка в руках не держится. Лобачев тем более не стал стесняться. Он вошел в предбанник, шустро сбросил форму майора полиции и взял у Лизы мочалку. И было это всего десять часов назад. Лобачев мельком взглянул на Панина. Тот был в приподнятом настроении и напевал какую-то бравурную, торжественную мелодию. «Классика! Кажется, это называется «Ода к радости», — подумал Лобачев. — Какая уж тут мужику радость? Он, конечно, тюфяк, но с гонором и самомнением. Такие, как он, никогда не догадываются, что происходит с его женой. Он и представить себе не может, что его супруга способна ему изменить. Панин — лопух! Он до сих пор считает себя в нашей группе главным. Ну и пусть считает. Я один тоже ничего не смог бы сделать. Но теперь ясно, что в ближайшее время наши отношения осложнятся, запутаются и обострятся. Это совершенно ни к чему в момент дележки крупных денег. Но какова Елизавета! Она была просто великолепна. И в начале игры, и в могиле, и в бане. Просто не ожидал от нее такого…» В Шереметьеве, в последний момент перед уходом в зону спец-контроля, Елизавета расцеловала обоих мужчин и вдруг потребовала от Лобачева вернуть ей негатив той пленки, что снимал вчера Караваев: — Я стесняюсь, Федор. Твой сержант очень долго снимал, когда я лежала. Я почувствовала, что он делал крупные планы. А я была в таком оригинальном виде. Ну, ты, Федя, помнишь. Так что пусть негативы отдаст обязательно. А то мне неловко. Елизавета улетела. На обратном пути они долго молчали, завидуя и строя свои планы на будущее. Им очень хотелось так же вот улететь, но осталось несколько важных дел. Их можно завершить за два, ну, три дня. И тогда в путь. |