Книга Я тебя не любил..., страница 24 – Даша Коэн

И бабушка что-то знала. Но молчала, запуганная этим монстром.

Все это промелькнуло молнией в моих мыслях и тут же безвозвратно потухло.

Привычная боль снова обняла меня и придушила. А чувства жаркие и не убиваемые заставили отмахнуться от прошлого и дурных мыслей.

Зачем они мне? Во имя чего, если без этого мужчины мне жить не хочется?

Страшно! Больно! Стыло! Как ни крути, а три года он был для меня богом! И позволял чувствовать себя богиней. А значит…

Мозг желая раздобыть хоть унцию обезболивающего, на максималках принялся придумывать Игнату оправдания. Искал суматошно не состыковки в его речах. Додумывала интонации, которых не было. Слова, которые он никогда не произносил, но подоплека имелась.

И снова были слезы. Потому что, несмотря ни на что, я все равно его любила. А себя ненавидела, ибо не смогла стать для него идеалом. Женщиной, за которой он бы бегал, роняя тапки и стараясь угодить. Не вышло из меня роковой обольстительницы и загадочной нимфы.

Я никчемная. Я жалкая. Провонявшаяся котлетами и борщами провинциальная идиотка.

Вот в таком самобичевании, бесконечных горючих слезах и бессонных ночах прошла неделя. А затем на мой порог пожаловал отец. Я думала, он пришел меня поддержать, дать дельный совет, как быть и что делать. Ну или хотя бы просто погладить по голове и сказать, что я не одна в этом мире.

Ошиблась.

Миллер был недовольный до безобразия. Желваки на скулах играли. И на меня он смотрел до такой степени разочарованно, что стало невыносимо больно. Лучше бы ударил, чем вот так — резать без ножа.

И снова подбородок задрожал от обиды. Из глаз слезы потекли, нестерпимо обжигая щеки солью. А я снова почувствовала это — когда из человека делают отбивную и зажаривают заживо на сковороде до румяной корочки.

Потому что я никто! А они все могут себе это позволить — пнуть меня за неведомые грехи.

— Пап, — поплелась я за отцом в собственную гостиную, отмечая, что за прошедшие дни он еще сильнее постарел, посерел и осунулся. Кожа пергаментная, под глазами синяки, волос на голове стало еще меньше.

Он умирал. И это было видно невооруженным взглядом.

— Какого хрена? — встав посреди комнаты, внезапно накинулся на меня старик.

— Что? — охнула я, прижимаясь руки к колотящемуся в припадке сердцу.

Огляделась по сторонам, пытаясь понять, что случилось. Посуда не помыта?

Грязно, не убрано? Ну так, простите, мне было малость не до того, чтобы вылизывать квартиру.

Да и не для кого теперь.

— Сядь, — указал отец тростью на кресло, куда я и рухнула, не в силах постичь, где опять свернула не туда. А может чай с закусками не предложила?

Ну, так без приглашения же пришел.

— Папа, почему ты кричишь на меня? — всхлипнула я.

— Ну не молиться же мне на тебя надо! Особенно сейчас, кода я узнал о том, что Игнат хочет с тобой развестись, — заорал он. — Я думал, у тебя есть что-то от нашей семьи, но нет, ты полностью уродилась в свою бесхребетную мамашу! Такая же мямля и размазня!

— Я не понимаю.

— Очень жаль, что не понимаешь. А еще очень жаль, что Игнат не дал тебе ни разу «по шапке». Может, тогда в голове твоей бестолковой что-то встряхнулось бы и проросло путевое. А так…

— Давай поговорим об этом в другой раз, — уж было хотела я встать и проводить до двери незваного гостя, но тут же села обратно, словив разъяренный взгляд Миллера.