Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 8 – Надежда Соколова

Марта устроилась в кладовой. Она сидела там часами — с книгой, с пером, со счетами, — и я знала, что она не просто считает, а живёт там, в этих цифрах, в этих записях, в этом порядке. Пересчитывала мешки — тяжёлые, пыльные, пахнущие мукой и зерном; банки — стеклянные, звенящие, полные варенья и сидра; горшки — глиняные, тёмные, с мёдом и маслом. Записывала, сколько ушло, сколько осталось, сколько надо — на месяц, на два, до весны, — и я видела, как её рука движется по бумаге, ровно, уверенно, без сомнений. Иногда я заходила к ней — просто постоять, посмотреть, ничего не сказать, — и она поднимала голову, кивала, и снова утыкалась в книгу, и я знала, что она не сердится, что она просто занята, что она делает что-то важное. И я видела, что ей хорошо. Что это — её место. Что она не просто считает еду. Она считает нашу жизнь. Нашу зиму. Наше будущее. Она держит нас всех в порядке, в равновесии, в безопасности — своими цифрами, своей памятью, своей твёрдостью, — и от этого у неё на душе спокойно, и от этого у меня на душе спокойно, и я думала: вот человек, который нашёл себя не в словах, а в деле, не в чувствах, а в порядке, и это тоже любовь, просто другая.

Гвен точила ножи. Она делала это почти каждый день — сидела у печи, на низкой скамейке, водила камнем по лезвию, — и в доме стоял ровный, шипящий звук: вж-ж-ж, вж-ж-ж, — как дыхание, как шёпот, как что-то живое. Она точила ножи, которые мы купили, — длинные, тяжёлые, с тёмными ручками, — и ножи, которые сделал Хельге, — грубые, простые, но острые, — и серпы, и топоры, и всё, что можно было наточить, всё, что имело лезвие, край, грань.

Я спросила её однажды — тихо, чтобы не нарушить этот ритм, эту медитацию:

— Зачем? Мы же не воюем.

Она посмотрела на меня — спокойно, без улыбки, но и без тени, — и ответила:

— Не воюем. Но если придётся — у нас всё готово. И вообще, — она улыбнулась, и улыбка была лёгкая, почти нежная, — мне нравится. Камень, сталь, вода. Это успокаивает.

И я поняла: она не просто точит ножи. Она точит себя. Свои страхи, свою тревогу, свою память — о том, что было, о том, что могло бы быть, о том, что никогда не должно повториться. Она готовится — не к войне, а к жизни, — и в этом была такая сила, такая воля, такое спокойствие, что я позавидовала ей — тихо, без горечи, просто отметив: вот человек, который умеет быть готовым. И я ушла, и оставила её с камнем и сталью, и звук вж-ж-ж следовал за мной, как обещание: мы справимся. Мы всегда справимся. У нас всё готово.

Сальма читала. Она нашла в дальней комнате старые книги — те, что остались от прежних хозяев, — и теперь читала их одну за другой, медленно, вдумчиво, как пьют воду после долгой жажды. Я видела, как она сидит у окна — в кресле с продавленным сиденьем, с пледом на коленях, — с книгой на коленях, и на лице у неё — выражение, которого я не видела раньше. Спокойное. Сосредоточенное. Счастливое, может быть — тихо счастливое, без улыбки, без слов, просто светлое, просто живое. Книги были старые: с пожелтевшими страницами, с потёртыми корешками, с запахом пыли и времени, с чужими пометками на полях — чьи-то мысли, чьи-то вопросы, чьи-то жизни, — и она водила пальцем по строкам, и губы её шевелились, и иногда она останавливалась, и смотрела в окно, и думала — о чём-то своём, о чём-то далёком, о чём-то, что было и что могло бы быть. Однажды она сказала — не мне, а скорее себе, но я услышала: