Книга Психотомия, страница 131 – Игорь Артюхов

Максим чувствовал себя чужаком. Прошлый опыт в наркологии висел на нём тяжёлым грузом – картинкой трупов в палате. Каждый раз, когда медсёстры кивали ему на больного: «Давай, поставь капельницу», он внутренне сжимался и отлынивал: «Я пока посмотрю…». Но вот от обычных инъекций отлынуть было сложновато. При этом, будто пытаясь вспомнить, как делаются уколы, он протирал кожу пациента спиртом чуть ли не до зеркального блеска – не два, не три, а пять-шесть раз, то и дело опрокидывая булькающий пузырёк на вату.

Он видел, как люди шли к опытным медсёстрам, переносили процедуру спокойно. Но под его рукой пациенты почему-то начали болезненно морщиться, бормоча: «Тяжеловатая у вас рука…». Кто-то даже вскрикивал, хотя игла входила по всем правилам. Вскрыть ампулу, намочить ватку, поделить ягодицу на квадраты, резким движением ввести иглу – Максим, казалось, выполнял алгоритм безупречно. Но необъяснимая ему разница между его действиями и ловкостью сестёр становилась тихим, постоянным упрёком, который он слышал в недовольном вздохе почти каждого пациента.

Так дежурства по выходным и текли чередой монотонных обязанностей. Он возил больных на рентген, стоял рядом, пока хирург пальпировал живот с аппендицитом, наблюдал за вскрытием флегмон и швами на разбитых головах. Но мысли о невыносимости этого места всё сильнее созревали, когда он в очередной раз выводил каракули в журнале стерилизации. Руки к концу смены деревенели так, что пальцы переставали слушаться, и почерк, поначалу хоть сколько-нибудь разборчивый, расползался к вечеру в какое-то едва различимое месиво. Он выводил ФИО, даты, диагнозы – снова ФИО, снова даты, снова диагнозы – и в голове всё это сливалось в один монотонный гул. Извещений в санстанцию он за смену мог заполнить штук восемь-десять, и в каждом втором где-нибудь да закрадывалась ошибка – лишняя буква, перепутанная цифра, не та графа. Медсестра находила, молча тыкала пальцем, Максим переписывал. Находила снова – он снова переписывал, уже с ощущением, что пальцы не его, что они ватные и чужие и вообще непонятно зачем пришиты к ладоням. Удивительно, но на него не кричали за неудачные уколы, а прилетало ему за то, что написал «1» вместо «I» в графе с римской цифрой, или забыл поставить дату на бирке лотка, или занёс пациента не в тот журнал. Мелко, глупо, обидно и совершенно неостановимо.

Перед глазами вставали обрывки смен: сдавленные вздохи под иглой, раздражённый взгляд медсестры, заметившей, что Максим долго не может попасть в вену, укоры санитарки за забытые в лотке градусники. Его душило и абсолютное безразличие врачей, которые смотрели на него как на пустое место. Он чувствовал, как здесь, среди гула боли и равнодушия, ему становится физически тесно, и в его голове родилась привычная идея: отсюда, из этого ада первичного приёма, надо бежать.

Вернувшись с очередной смены домой и войдя в квартиру, Максим уже чувствовал себя другим человеком. Внутри всё кричало, требовало выхода, и он шёл не жаловаться, нет. Он нёс отцу выстраданное, железное решение. Чётко видел путь: уйти туда, где нужно думать, а не просто подносить, бегать и терпеть злобные плевки из-за очередной закорючки.

— Отец уехал, – бросила мать, не отрываясь от телефона. – В Москву, на конференцию. Вернётся в следующее воскресенье.