Книга Психотомия, страница 36 – Игорь Артюхов

— Нашёл! Нашёл! Подмогни мне только! – хрипел старик из лунно-молочной темноты.

Киселев зашагал вглубь, раздвигая ветки руками.

— Тутоньки я, Антошенька! На дерево залез, гад такой, не дотянусь!

Антон остановился, вдохнув древесно-грибную прелость, замер и прислушался. Мяуканье слышалось всё громче, но теперь оно будто блуждало. Оно раздавалось то слева, из-под куста, то справа, со стороны дерева, с которого беспокойно сорвалась сова. Голос самого Петра Семёновича вибрировал между стволами, доносясь прямо из центра чащи. Киселев решил идти на звук и снова быстро захрустел сухими ветками, шагая в глубь леса. Мяуканье становилось прерывистее, короче, паузы затягивались, но казалось, «цель» уже близко, буквально за следующим сосновым стволом.

— Пётр Семёнович?! – Киселев упёрся в каменистую стену холма.

— Мяу… – прозвучало Киселеву в затылок. Прозвучало по-человечески, со знакомым кряхтеньем, по-старчески, но совсем недобро. Доктор обернулся.

Прежде белая борода деда слиплась во взмокшую сосульку, кожа натянулась на лице, как пергамент, просвечивая в лунном свете синеватыми венами, скулы выпирали неестественно остро, будто вот-вот прорвут плоть изнутри. Ноздри широко раздулись и влажно булькали при каждом свистящем вдохе, а зрачки, широко расплываясь, разъедали радужку, как чернильные пятна, в которых тонуло отражение бледной луны. Губы, покрытые сизовато-молочной накипью, раздвинулись, обнажив жёлтые кривые клыки, царапавшие тонкий подвижный змеиный язык.

Старик был в рваных штанах, сквозь дыры которых на коленях обнажились неестественно бугристые для человека суставы, кожа свисала дряблыми складками, а на голой грудной клетке острым каркасом выпирали рёбра. Длинные руки заканчивались не только заострёнными массивными когтями – они были обтянуты пульсирующими, точно черви, неестественно рельефными мускулами. Со свистящим звуком втягиваемой то ли слюны, то ли какой-то тягучей сукровицы существо схватило бледного, парализованного, с перекошенным ртом Киселева за горло и вывернуло его до самого хруста в сторону.

Луна всё так же висела над холмом, заливая молочным светом затихший лес. А на пороге дома, на Озёрной, пятьдесят шесть, сидел кот. Чёрный, массивный, с широкой приплюснутой башкой и ушами, прижатыми к черепу, сверкая в своих глазах двумя огненно-зелёными полулуниями. Он сидел, обернув морду куда-то в сторону, будто кого-то ждал.

Из лесной чащи донёсся звук – влажный, чавкающий, с мерным хрустом, и на траву ступила фигура. Высокая, неестественно вытянутая, с плечами, которые бугрились под рваной тканью жилета нечеловечески рельефными мышцами. Она двигалась рывками, хромая на обе ноги, и каждый шаг отдавался влажным шлепком босой ступни по земле. Одна рука длинная, с кистью, превратившейся в когтистую лапу, свисала почти до колена, вторая была поджата к груди и придерживала что-то округлое, с чего что-то капало на землю.

Нечто подошло к двери в упор, на мгновение замерло, дожёвывая что-то в пасти. Существо опустило вторую руку, в которой было нечто округлое, рваное снизу, имевшее форму огромной картофелины. Её поверхность влажно блестела в лунном свете липкой пеленой, а на макушке имелось нечто спутанное, жидкое, слипшееся в неровные пряди, в которые запустил кривые пальцы хозяин дома. Снизу, прямо с рваных краёв этой округлости, струилось что-то маслянистое, и, перед тем как существо толкнуло дверь своим острым плечом, набралось в небольшую лужицу, в которой задрожал отражённый месяц.