Книга Неживой свидетель, страница 40 – Валерий Шарапов

— Будьте добры повторить свои показания, — сухо обратился к сторожу Бурцев и широким жестом распахнул блокнот для записей. — В котором часу вы вчера заступили на работу?

Сторож кряхтел и охал, причитал плаксивым голосом, что уже успел все рассказать участковому, но майор УГРО хранил непоколебимость. Субботину пришлось повторно дать показания, причем с каждым новым вопросом скрыть злобу во взгляде сторожу удавалось все труднее и труднее.

Злодейское нападение произошло примерно в половине четвертого, когда переулок пуст, потому что вся Москва, по словам Субботина, устремляется на ипподром. Сторож вышел из своей «клетушки» размять ноги и выкурить цигарку, как вдруг ощутил боль в затылке и нарастающее головокружение. В глазах его потемнело, и он потерял сознание, а очнувшись, не сразу сообразил, что произошло, решил, просто упало давление. Только потом, отряхнувшись от листвы и направившись к своей лежанке, он увидел распахнутые двери склада.

Примечательно, что Субботин, дойдя до этого места в рассказе, впервые посмотрел на собеседника. Его же глаза сделались нормального размера, не щурились, не бегали, смотрели прямо в лицо майору, и в них читалась неподдельная тревога, а злоба ненадолго улетучилась. Вид взломанной двери по-настоящему потряс старика. Судя по волнению, которое угадывалось в мимике и жестах Павла Павловича, вряд ли он помогал преступникам.

«О чем же ты врешь, Бармалей? — угрюмо размышлял Бурцев. — Что утаиваешь от меня?» Он еще раз пробежал взглядом по исчирканному листочку с показаниями. Порой отмечаешь нечто по ходу допроса и, интуитивно осознавая важность услышанного или увиденного, машинально обводишь сделанную запись, чтобы потом поломать над ней голову. Пока же фиксируешь интересные факты и слова, не всегда осознавая их значимость. Так случилось и на этот раз. По наитию Олег Васильевич подчеркнул тремя жирными линиями слово «ипподром», решительно не понимая, зачем это сделал. Странно, что это случайное слово вообще попало в рабочие записи.

«Откуда оно здесь? Мы же не говорили про ипподром, вообще не касались лошадей. Если бы он упомянул извозчиков, то я бы так и записал, мол, проезжал мимо извозчик». Не находя ответа, Бурцев начал слегка нервничать, как вдруг сквозь поток мыслей, бежавший под высоким напряжением по извилинам, прорвались сетования сторожа:

— Видать, вся Москва с ума посходила.

С той же интонацией он жаловался, что вся Москва по воскресеньям собирается на ипподроме. Почему старик заговорил про лошадей? Или, точнее, про скачки… И тут Бурцева озарило. Ипподром-то отсюда почти в двух шагах, Первый Хорошевский проезд как раз упирается во Второй Беговой. Он полез в карман и, напустив на себя сосредоточенный вид, извлек из него завалявшийся там с прошлой недели мятый трамвайный билетик, следом неторопливо достал увеличительное стекло. Держа в вытянутых руках билет с лупой перед Субботиным, попросил:

— Будьте добры, гражданин Субботин, посмотрите на эти цифры. Они вам о чем-нибудь говорят?

Бурцев предусмотрительно не стал поднимать билет на уровень лица сторожа, поднял руки лишь на уровень груди, чем вынудил допрашиваемого машинально податься вперед и нагнуть голову.

Так и есть! На макушке и затылке никаких следов удара — ни синяка, ни даже ссадины. Волосы у старичка жиденькие, так что пристукни его кто-нибудь до потери сознания, на коже головы осталась бы отчетливо различимая травма. Разумеется, Субботина никто не бил, он покинул склад, чтобы посмотреть конские бега, а вернувшись, обнаружил взлом.