Книга Чужой ребенок, страница 11 – Элли Чэндлер

Про ужин я так и не спросила.

Я поймала это уже под утро и села в темноте. У меня в руках лежал факт: Вика в нашем ресторане, столик через один, вечер вторника. У меня в руках лежала фраза: она третий день сидит у меня дома до одиннадцати. Два эти обстоятельства складывались в один вечер, и я не соединила их вслух, потому что он успел назвать меня истеричкой раньше.

Двенадцать лет практики. Я разваливаю чужие позиции за одно заседание.

А тут сидела и подбирала слова для извинения.

Я легла и до утра слушала холодильник.

Оставалось четыре дня. Я решила вернуться раньше, в субботу. Приехать, привезти торт, обнять его в прихожей и закрыть тему.

Я так и сделала.

— Вам с ягодой или классику?

— Классику.

— Тогда вот этот. — Девушка за витриной развернула ко мне поднос. — Двенадцать слоёв, крем на сливках. Надпись сделаем?

Я подумала секунды три.

— «Прости меня».

Она подняла брови и тут же убрала их обратно, отработанным движением.

— Шоколадом или карамелью?

— Шоколадом.

Торт стоил девять тысяч. Я взяла к нему бутылку шампанского в магазине напротив, ту самую марку — мы пили её на помолвке, и Сергей потом три дня повторял, что за такие деньги оно должно танцевать.

Поезд пришёл в Москву в четыре. Я вышла на Ленинградский с чемоданом, коробкой и пакетом, и мне было легко.

За ночь в поезде я всё для себя решила. Я приеду на сутки раньше. Я войду, поставлю торт на стол, скажу: я вела себя ужасно, я устроила тебе неделю допросов из-за собственных придумок. Мы сядем, откроем бутылку, и я расскажу ему про геолокацию, про спа на Речной, про то, до чего доходила у себя в голове. Он посмеётся. Он скажет: дура ты, Кать. Мы поженимся в декабре.

Мне требовалось признаться. Я неделю носила в себе слежку за собственным мужчиной, и эта слежка жгла мне руки сильнее всего остального.

В такси я написала Вике: «Я в Москве, еду домой раньше. Никому не говори, хочу сюрприз».

Сообщение ушло. Галочки встали серыми и остались серыми.

Я убрала телефон и смотрела в окно на мокрый Ленинградский проспект.

Через десять минут достала снова. Галочки серые.

Я объяснила это тем, что у неё сегодня перенос эмбрионов — она говорила про пятницу или субботу, я сбилась. В клинике телефоны сдают. Она лежит там под капельницей, а я тут придумываю.

Водитель включил радио, и до самого поворота на нашу улицу пела женщина про то, что всё вернётся.

Консьерж Валентина Петровна сидела за стойкой с кроссвордом.

— Катенька! Вы же в воскресенье.

— Соскучилась. — Я поставила коробку на стойку и полезла в сумку за ключами. — Валентина Петровна, ключи мои у вас?

— Забрали. — Она перелистнула страницу. — Подружка ваша забрала, во вторник ещё.

— Она их не вернула?

— Так она ими и пользуется. Ходит.

Я замерла с рукой в сумке.

— Часто ходит?

— Да каждый день почти. — Валентина Петровна наконец подняла голову. — А что, нельзя? Вы ж сами разрешили, я записала.

— Можно.

— Ну вот и я говорю. Она и вчера была, и позавчера. Вчера с пакетами пришла, я ещё думаю: помогает девка, пока хозяйки нет.

— Сегодня приходила?

Валентина Петровна пошевелила губами, вспоминая.

— В третьем часу. Да, в третьем.

Я взяла коробку.

— Спасибо.

— Ключи-то у вас есть свои?

— Свои есть.

— Вот и хорошо. — Она вернулась к кроссворду. — Катенька, а торт-то куда такой большой?