Книга Если бы меня спросили снова, страница 53 – Елена Лабрус

— И не одного вопроса, — уточнила Ирка.

— Ты записала? — удивился Вадим.

— Я сразу говорила, что этот Весельчак мне не нравится. А сейчас нравится ещё меньше. За две недели ни один человек ничего не вспомнил. Ничего не слышал, не знает и вообще такое чувство, что на побережье одни слепоглухонемые. Я понимаю их шок первые дни — белая баба, без хиджаба, в брюках, с распущенными волосами. Конечно, я их смущала и вызывала желание отвернуться от греха подальше, хотя не такие уж они и дикие, как кажется на первый взгляд. Понимают и про разницу культур, и телефонами пользоваться умеют, и мемасики постят, и видео на ютубе смотрят, я даже видела на рынке у кого-то открытый сайт знакомств. И ничего, не «харам» им.

Про «харам» — понятие запрещённого в исламе, ей объяснил Вадим.

Разжевал буквально по пунктам, что это не только употребление не халяльных продуктов, таких как свинина. Это и деяния, что ислам считает греховными: воровство, отношение к родителям без почтения, колдовство, азартные игры, ну и так далее.

Не всё Ирка запомнила, не всё поняла, как, например, «убийство без права на то». То есть с правом можно? А кто даёт это право? И почему у кого-то оно есть, а у кого-то нет?

Или «прелюбодеяние», способ избежать которого — многожёнство, но при этом насиловать «неверных» не грех и убить жену не грех. Это ей рассказала Инна, врач-гинеколог из России, что работала в госпитале Мамы Хавы деревне под Сомали, но полгода назад вернулась на родину. В Сомали Инна видела немало избитых женщин и женщин, умирающих в родах, потому что муж запретил делать кесарево и прочее.

— И ладно, хрен с ней, с религией, не суть, каждый вправе верить, во что ему верится, — сказала Ирка. — Но даже у самых дремучих аборигенов первый шок от моего появления давно прошёл, глаза пучить они давно перестали, но надсмехаться надо мной за что?

— Я думаю, усмешку вызывает фраза про то, что твоему мужу удалось спастись, — вздохнул Вадим. — Или про рыбацкие лодки. Ведь они не заплывают так далеко, чтобы встречаться с судами.

— Может, — выдохнула Ирка.

А потом они зачем-то взяли и поругались.

То есть Ирка не собиралась и даже не видела причин, но слово за слово, как это обычно бывает…

— Что ты этим хочешь сказать? Что я всё это делаю зря? — выкрикнула она. — Что никто из них всё равно ничего не скажет?

— Они боятся за свою жизнь, за свои семьи, за своих детей, Ир, — отбивался Вадим. — И это нормально. На конвой напали не какие-то обычные пираты, а одна из боевых группировок. Простой человек никогда не укажет на члена группировки, тем более радикальных исламистов, что видел, да ещё с пленным, потому что ему отрубят руку, потом ногу, сожгут его лодку вместе со всей семьёй, а его заставят смотреть и потом только отрубят голову.

— И ты это знал? Всё это время знал, что никто мне ничего не расскажет, и поддерживал во мне чёртовы иллюзии? И чёртовы глупые надежды? Он жив, Ир! Такие письма заранее не пишут! Мы обязательно его найдём! — передразнила она. — Это так ты решил мне отомстить?

— Отомстить?! О чём ты? — уставился на неё Вадим непонимающе.

— Ой, только не надо этого невинного выражения лица, — скривилась Ирка. — Я о том, что сказала мне твоя бывшая жена. Да, я понимаю, у тебя действительно есть причины меня ненавидеть, и твоё желание отомстить, наказать, покарать мне понятно. И эта изысканность прямо твоя: не бросить меня одну, а поддерживать, помогать, вселять уверенность, видеть, как я стараюсь и при этом знать, что всё бесполезно. Не удивлюсь, если ты даже знаешь, где закопали его обгоревший труп. Север бы просто съездил мне по роже, всё просто и ясно — заслужила. А ты делаешь вид, что всецело на моей стороне, простил, забыл, отпустил, произносишь проникновенные речи, залезаешь под кожу, говоришь о любви, о том, что никто, кроме меня, тебе не нужен, а сам… Чего ты хочешь, Вадим? Разрушить меня до основания? Сломать? Сжечь дотла? Так я и так — в пыль, в пепел, в труху.