Книга Если бы меня спросили, страница 39 – Елена Лабрус

— Ну, петух прокукарекал, а там хоть не рассветай. Моё дело сказать, твоё — верить или нет, — бросила она на стол колоду. — Давай вали уже и так засиделась.

— Вот ты, — покачала головой Ирка, встала. — Тебе привезти чего, старая карга?

— Нюська привезёт, — царственно отмахнулась она. — Зря я этой дуре глухой плачу, что ли.

— Ну как скажешь, — спустилась Ирка с крыльца. — И телефоном уже научись пользоваться, а то сдохнешь, найдём потом только твой труп, обглоданный крысами.

— Крысы, деточка, существа умные, бесстрашные и дружелюбные, в отличие от людей. Они в одиночестве не живут и умирают с открытыми глазами, потому что не бояться смерти. Пусть глодают, крысам не жалко, — усмехнулась она и крикнула вслед: — Что бы он тебе ни предложил, скажи: нет!

— Кто? — обернулась Ирка у калитки.

— Туз пиковый!

— М-м-м… — многозначительно протянула Ирка. — Ну, так и сделаю, как иначе. Ещё бы знать, кто это, — пробубнила она себе под нос.

— Туз, говорю, кто, — хмыкнула бабка, — а не хрен в пальто. Что бы ни предложил — не соглашайся! — достала трость, сложила на резной набалдашник руки.

Гордый профиль, прямая спина, то ли бабка, то ли сам граф Дракула, взирающий на выползшую на небосвод луну, на огни города далеко внизу.

За что её Ирка только любила? Может, за то, что однажды, лет шестьдесят спустя она ведь тоже станет циничной высохшей старой каргой.

Так пусть и её жизнь будет такой, чтобы было что вспомнить в старости, думала она, обратно забираясь в такси...

— Ну и где ты была? — пьяный и злой возле дома Ирку ждал Воскресенский.

Пьяный, злой, замёрзший, расстроенный, несчастный. Несчастный — сильнее всего.

Воскресенский стоял у калитки, когда машина такси остановилась.

Он расплатился с водителем и удивился сумме (словно она весь вечер каталась по городу).

— Ну как тебе сказать, ездила трахаться, конечно, — усмехнулась Ирка.

— К другу ездила? Трахаться? — мрачно спросил Воскресенский.

Это была плохая идея — брать с собой девушку на встречу одноклассников, но отправить её одну на такси и остаться — идея ещё хуже.

Надо было уехать с ней. Лучше бы он уехал с ней, а не слушал весь этот пьяный бред: занудство Индиры, вечно всех поправляющей, бахвальство Соломона, возомнившего себя крупным специалистом в образовании, злые насмешки Анфисы, обиженной и потасканной (Вадим поймал себя на мысли, что сейчас даже трахнуть её побрезговал бы), высокопарные рассуждения Стаса о поисках глубинной философии в интернет-мемах.

Стас пил, Анфиса язвила, Соломон важничал, Индира нудила, Макеев, как обычно, говорил больше про Вадима, чем про себя, отчего Вадим чувствовал себя неловко.

Вид из окон своей квартиры, ширину кровати, марку машины Вадим Воскресенский считал вещами сугубо личными, такими же, как уровень дохода, размер пениса и визит к психологу — вещами, которые не обсуждают на публике. Но Макеев считал иначе, охотно делился впечатлениями от поездки в Москву, когда жил у Вадима, и трепался, как баба: «А вы знаете, что его первый стартап купили за полтора миллиона долларов? Наш Вадик — парень скромный, сам не похвастается».

Если кого Вадим и рад был видеть, то, пожалуй, Веру. Но та больше молчала, стараясь не смотреть ни на Стаса, что всё же уговорил её выйти замуж, ни на тупоголового Соломона, которого любила непонятно за что — тот был не в состоянии оценить ни её тонкий ум, ни её неброскую красоту.