Книга Жена Моцарта, страница 62 – Елена Лабрус

— К Моцарту? — ничего не понимала я.

Она покачала головой.

— Это Иван застрелил Сагитова, Жень, — вытерла она руками глаза. — Иван пустил ему пулю в лоб, не Сергей. И хочет сесть вместо него, потому что так правильно, — Сашка вдруг решительно встала. — Как будто теперь это может что-то изменить и как-то помочь!

— А что может? — спросила я пустую кухню, слишком долго соображая, что Моцарт, выходит, сел не за что. Но спросить мне об этом было уже некого. — Саша? А ты что задумала? — крикнула я, выходя в коридор.

Но ответом мне стала хлопнувшая дверь и тишина.

Глава 17. Моцарт

— Блядь, вот ты дебил! — метался по палате Патефон аллюром беременного суслика.

С него наконец сняли мочеприёмник, поэтому заключённый Ив̀анов мог позволить себе и эти широкие шаги, и взмахи руками, что, конечно, не могло не радовать, если бы поток красноречивой брани, которую Колян подкреплял махами руками, не был устремлён на меня.

А я опять сидел на койке, задумчиво покусывая подушечку большого пальца: ждал, когда его отпустит и думал, что же делать. Что же делать, мать его, а? Что? До суда остались считанные дни, если за них ничего не изменится, то ждёт меня приговор и колония.

Нары, баланда и срок лет на десять, минимум, а то и на все двадцать.

— Надо было бежать, ёбаный ты Моцарт! — шипел Патефон, мешая думать. —Садиться в её грёбаную машину, в хезаный самолёт и валить! — заносило его с отповедью.

Ну, прямо испанская королева: всех нахуй, а его — на образа.

— И что потом? — тухло спросил я. И без него было, как пел Владимир Семёнович: вермуторно на сердце, бермудно на душе.

— А что сейчас? — остановился он передо мной, оглянулся в тесной больничной палате с зарешеченными окнами, разведя руки в стороны, словно призывая осмотреться, а я и без этих, сука, театральных жестов не знал где мы. — Нет, я расскажу тебе, что сейчас, — понизил он голос до зловещего шёпота, нависнув надо мной. — Сейчас, даже если мы вырвемся, даже если у нас всё получится… А я, сука, не зря два месяца готовился, прежде чем сесть, не зря ездил к архитектору, что построил эти ёбаные хоромы, не зря ещё на воле познакомился с докторшей, и месяц за ней… короче, неважно. Всё получится! Должно!

— Ну, допустим, — махнул я рукой, чтобы он уже прекращал нитки на хуй наматывать и высказывался по существу вопроса.

— Даже если у нас получится свалить, это уже не будет обычная спокойная сытая жизнь. Эту будет ёбаная жизнь в бегах, Моцарт. Вечная измена. И грёбаный страх, что тебя узнают, поймают и посадят обратно.

— Ну, в принципе, я догадываюсь, — отправил я его взглядом на кровать.

Он сел и снова нагнулся ко мне, оттолкнув тележку.

— А похоже — нет. Похоже, ни хуя ты не догадываешься, Серый. Ты так ухватился за эту идею с побегом, словно думаешь, что если ты сбежишь по нашему плану, то сможешь жить как прежде. А если тебя вытащит твоя красноголовка, ты прямо будешь в полной жопе. Нет, Серый. Неважно как ты свалишь — как прежде уже никогда не будет. Ты не сможешь ни жить, ни работать, ни мутить свои делишки. Забудь!

— Коля, не лей мне чай на спину. И сахер на хер не сыпь. Может, я этого и хочу? Завязать и начать всё сначала. Жить не как ёбаный бандит, а как обычный честный человек. Работать. Любить жену. Растить детишек с любимой женщиной. Радоваться тому, что есть. И хуй с ним со всем остальным.