Книга Свободен 2, страница 78 – Елена Лабрус

— А это вы где и когда? — уже сидя за большим столом в студии Ростиса, листаю я большой семейный альбом.

— Я на горшке. Отец только вернулся из армии. Кажется, мы у бабушки в гостях. Но если хочешь подробностей, можешь взять эти фотки, поехать и спросить отца сама, — ставит Рос на стол бутылку виски, стаканы, а передо мной тарелку с «чем бог послал». Так у него называется смесь нескольких видов мяса, колбасы, сыра, всяких орехов, фиников и цветных засахаренных фруктов.

— А давно он пришёл в себя? — удивляюсь я, стаскивая с блюда жёлтую палочку ананаса.

— Вчера, — закидывает Ростис в рот орех, усевшись прямо на стол. — Я был с утра. Говорит он, правда, ещё невнятно, но мне с ним о чём говорить? — болтает он ногами, косясь на Эллу.

Застыв перед мольбертом, она с таким интересом рассматривает большое полотно, что даже мне интересно, что же она там видит.

Вот лично я вижу вдохновенную мазню, к тому же незаконченную и густо эротического содержания. А ещё вижу напротив рабочей зоны, с кучей валяющихся кисточек и выдавленных тюбиков с краской, незаправленную кровать с чёрными шёлковыми простынями, обожаемыми Росом.

Но больше меня удивляет то, чего я не вижу. А не вижу я ни одной натурщицы, что обычно как щенки валяются по студии везде: на полу, креслах, бесформенных туфах, и той самой незаправленной кровати, к которой Элла отходит, чтобы рассмотреть шедевр Ростиса с другой точки обзора.

— Как она называется? — заметив наш к ней интерес, спрашивает Элла.

— Модус вивенди, — не задумываясь отвечает Ростис, разглядывая Эллу Лисовскую с интересом даже большим, чем она — его картину.

— Чистосердечно, — оглядывается она на чёрные простыни, что на полотнах Роса, как и на его кровати обязательный атрибут.

— Держи, твой чай, — приносит мой Заботливый кружку специально для меня.

— «Модус вивенди» это что? — спрашиваю я его на ухо, когда он наклоняется, чтобы её поставить.

— Образ жизни, — упирается он пальцем в альбом. — А этот снимок сделан когда?

— Рос! — кричу я, потому что он уже спрыгнул со стола и уже стоит там, возле Эллочки. — Фото, где вы с отцом на празднике перед тортом, сделано когда?

— Где празднуем днюху? Мне четыре или пять, посмотри с той стороны, — вижу я только его спину и отмахнувшуюся руку.

— Год моего рождения, — усмехается Артём.

— Погоди, — забираю я фотографию и буквально застываю. — Правильно, у вас с Росом разница в четыре года. Тебе тридцать два, ему тридцать шесть.

— Но? — берёт мой сладкоежка с блюда засахаренное манго.

— Но у Роса День рождения тринадцатого января, — поднимаю я глаза. — То есть, если верить рассказу твоей мамы, Елизаров улетел десятого, а через пару дней, то есть двенадцатого, нарисовался мой папаша.

— Как раз в крещенскую неделю, — прищуривается Танков, переставая жевать.

— И как он мог приехать в Питер, потом отпраздновать день рождения сына и снова вернуться, чтобы его оставили переночевать? Ро-о-ос!

— Вот до чего ты зануда, Лан, — нехотя возвращается он, правда времени даром не теряет: Эллу приводит за руку. — Чё надо?

— Этот мудак не был в тот год в Питере.

— Правда? — делано и равнодушно удивляется он, а сам обнимает Эллу сзади, и щекой трётся о плечо, затянутое в очередной свитерок. — Какая ты мягкая.

— Эл, он совершенно невменяемый, не обращай внимания, — спешу предупредить я, пока Артём разливает виски.