Книга Неприличное предложение, страница 108 – Елена Лабрус

«Не знал, что ты любишь, поэтому заказал разное на свой вкус, — гласила надпись от руки, сделанная таким знакомым почерком и чёрными чернилами перьевой ручки. — Плодотворно тебе поработать. Прегер».

Прегер. Этим и правда всё было сказано. Прегер он такой… Прегер!

Жуя с аппетитом сочное мясо, я сидела на Светкиной кровати, подогнув ноги, закусывала его жареными блинчиками с овощами и трюфельным соусом (как определила Светка), запивала дорогущим вином из кружки (его тоже привёз курьер с обедом) и слушала Светкино бухтение о том, какая я сволочь, что ничего ей не рассказываю.

И не расскажу, как бы она ни бесновалась. Это было моё, личное, сокровенное. Действительно важное. Им я не собиралась делиться.

— Света, отвали, — отмахнулась я. — Давай просто наслаждаться моментом, здесь и сейчас, — прикрыв глаза, замычала от удовольствия. — Чёрт, как же вкусно!

И я честно сейчас ни о чём не думала. И никакого сумбура в душе не чувствовала. Наоборот. Всё стало настолько правильно и красиво, словно выстроилось в идеальную по своей сути кристаллическую решётку, где каждый атом на своём месте.

Как любой перфекционист, что я испытывала чистый восторг от этого ощущения.

Я закончила старое и готова к новому.

Написала Илье о встрече с мамой, чтобы не волновался, но пока ответа от него не ждала.

Написала Прегеру «спасибо» за вкусный обед, цветы и заботу. И здесь, наоборот, очень и прямо сейчас ждала ответ. И Платон ответил.

Мы переписывались до поздней ночи — ни один из нас не находил в себе сил попрощаться и отложить телефон.

Я узнала почему он зовёт меня Тучка. Он узнал, что я зову его Утёс.

И я с трудом дождалась утра, прибежав на экзамен раньше преподавателя.

А когда во двор университета въехала его машина, сорвалась с места и побежала.

Он вышел мне навстречу и… поймал.

Когда его руки сомкнулись, прижав меня к себе, я уже знала, что больше не смогу с ним расстаться.

Это было сильнее меня.

Это было сильнее всего.

Если бы Платона попросили описать этот день, он бы нашёл только одно слово: счастье.

Чистое, безмерное, безмятежное неразбавленное счастье.

Он и забыл, что такое бывает. Он и забыл: для того, чтобы почувствовать себя счастливым, не обязательно расстёгивать ширинку. Можно наслаждаться тем, что видишь, вдыхаешь, пробуешь на вкус, осязаешь. И испытывать при этом такую гамму чувств, какие не может заменить одно.

Платон поймал себя на мысли: а он ведь пытался. Заменить. Всё это — сексом.

И совершенно забыл, как это приятно — просто гулять по городу, держась за руки. Что экскурсии — это интересно. Что музеи — это круто. А искусство — красиво.

Он уже и не помнил, когда наслаждался едой просто ради еды, вредной, уличной, опасной, но, зараза, такой вкусной, что он готов был пробовать бургеры в каждой забегаловке, что попадались на пути.

Что, когда, словно снег, летят на голову опадающие лепестки с цветущих деревьев — это как праздник. Праздник давно забытого детства и ничем не замутнённой радости, свойственной только ему. Он забыл, что можно смеяться до колик в животе.

Счастье.

Эта девочка несла в его мир счастье.

Она и сама была целым миром, что Платон для себя открывал вместе с ней.

И счастьем, для которого оказывается и не надо никаких особых причин.