Книга Неприличное предложение, страница 123 – Елена Лабрус

Я помотала головой, кутаясь в плед и глядя в одну точку.

Он прижал меня к себе.

Ему было не легче, чем мне. Он тоже прочти не спал, ничего не ел, что бы я ему ни приносила. Не мог работать, ходил с красными глазами и раскачивал раненую руку в повязке, как младенца в колыбели.

И так же, как он меня, я ничем не могла его утешить.

Мы просто жались друг другу как два пингвина на льдине и сидели так, то ли поддерживая друг друга, то ли просто согревая.

Почему-то было невыносимо холодно. Холодно и пусто.

В квартире. В городе. В душе.

А от Селиванова не было вестей. Никаких. Ни плохих, ни хороших…

Но как бы мы ни переживали, как не могли даже шевелиться, в надежде, что всё это вот-вот закончится и всё снова будет хорошо, но… мне надо было на практику, Прегеру — работать. И хотели мы того или нет, пришлось вставать и идти.

А ещё у меня была задержка.

И я не знала, как сказать Платону, вдруг осознав, что я действительно могу быть беременна. Но это может быть не его ребёнок.

И не могла не сказать.

Так прошла ещё неделя. Наступили выходные.

— Наверное, надо съездить к его маме? — предложила я.

У меня в кармане лежал тест: я точно была беременна. И не понимала, что чувствую. Страх и панику? Радость и благодарность? Все чувства так притупились и смешались за эти дни, что я даже не пыталась понять.

Я понимала только одно — разговор не будет простым.

Платон кивнул:

— Надо, — и пошёл открывать дверь. Он позвал для консультации юриста и тот как раз приехал.

— Чтобы признать человека пропавшим, необходимо обратиться в суд с исковым заявлением и предоставить доказательства его отсутствия в течение года, — пояснил нам юрист.

— А если… — не договорил Платон, но его юрист, пожилой солидный дядечка в безликом чёрном костюме и голубом галстуке, словно только что со встречи глав государств, на которую одевались строго по протоколу, понял и так.

— В случае, когда человек пропал без вести при обстоятельствах, угрожавших жизни, его признают умершим, если нет сведений о нём в течение шести месяцев.

— Полгода, — выдохнула я. — А что потом?

— Надо провести панихиду? Сделать какое-то пустое захоронение? — продолжил мою мысль Платон.

— На усмотрение родственников. Тут единого решения нет, — так же сдержано и нейтрально ответил юрист. — Можно похоронить, попрощаться, почтить память. А можно ничего не делать. Зависит от того станет ли легче тем, кто остался. Надо ли это им. Тем, кто от нас уходит, боюсь, уже ничего не надо.

— У нас есть минимум полгода, а, может, целая жизнь, чтобы принять решение, — обнял меня Платон, когда юрист ушёл.

— Прости, но, кажется, до этого нам придётся принять ещё одно очень непростое решение. А мне сказать о том, чего ты не хочешь знать, — подняла я на него глаза.

— Есть столько вещей, о которых я ничего не хочу знать, — тяжело вздохнул Прегер. — Но я тебя слушаю.

— Я беременна. Но это, может быть, не твой ребёнок, — на одном дыхании выпалила я.

Платон замер, осмысливая мои слова.

— А, может быть, мой? — наконец произнёс он, но ни одной эмоции я не смогла прочитать по его непроницаемому лицу.

— Точно можно будет узнать в восемь недель. Берут кровь из вены и определяют отцовство. Но я пойму, если ты захочешь, чтобы я ушла сейчас. Я приму любое твоё решение, кроме одного, — хотела я гордо задрать подбородок, но не смогла — расплакалась. — Я не избавлюсь от него. Ни за что, — сделала я шаг назад, сморгнув слёзы.