Книга Что знает дождь, страница 3 – Елена Лабрус

— Папа умер, — ответила я. — Давно, когда я была маленькой. И бабушка, и дед. Мама была их единственным ребёнком. Есть, конечно, тёть Лена, лучшая мамина подруга, но она сейчас где-то в Сирии, или Ливии, где работают «Врачи без границ». Она хирург, как мама.

— Ну ничего, там разберёмся, — оптимистично заявила Оксанка, закидывая на спину рюкзак. — У меня, конечно, не твои профессорские хоромы, всё просто. Спать будем на двухъярусной кровати. Мы там раньше с братом спали. Но, надеюсь не подерёмся? — улыбнулась она. — Чур, я наверху!

Тогда эта чужая комната, маленькая и тесная, обвешенная плакатами музыкальных групп, что остались на стенах со времён брата, казалась мне спасением.

И раем после того, как юрист, неулыбчивая работница какой-то службы объяснила, что до вступления в наследство жить в маминой квартире я не могу и должна жить по месту прописки. Она велела собрать вещи, увезла меня в коммуналку и оставила, сочтя пригодной для жилья маленькую комнату, где когда-то жили мои родители, а соседи давно заняли своими вещами.

Раем, в который я вернулась, когда Оксанкина мама забрала меня оттуда. С синяком на лбу, опухшим коленом и разбитой губой я снова вернулась к Оксанке.

Она ничего не сказала про мужика, который приходит к матери.

Первый раз я увидела Урода в тот же день, когда впервые пришла к Оксанке со школы...

Стоял май. По-летнему душный, влажный, жаркий. В настежь открытое окно кухни доносился шум улицы, летели первые комары. Удушливо пахло отцветающей сиренью. Я зашла с кружкой в руках налить чая и замерла на пороге.

— А это кто у нас тут такой… бледный? — удивлённо уставился на меня мужик лет тридцати пяти и отставил руку с незажжённой сигаретой, не закурив.

Русые волосы, упавшие на высокий лоб. Жёлтые пятна от табака на длинных, как у скрипача, пальцах. Белая майка. Рельеф мышц. Острый кадык на потной небритой шее. Ямочка на твёрдом подбородке. Холодный взгляд. Расширенные зрачки.

— Слав, не трогай её, — встала с его колен Оксанкина мама, тёть Марина, одёрнула платье, поправила глубокий вырез на груди. — У неё мать умерла, — взяла она с подоконника зажигалку. Чиркнула, протянула мужику, заслонив рукой огонёк.

Он прикурил, не сводя с меня глаз. Хмыкнул:

— И что? Ты её теперь удочеришь?

Женщина коротко глянула на него и промолчала. Взяла со стола, застеленного потёртой клеёнкой и заставленного грязной посудой, пачку сигарет, достала одну себе.

— Есть будешь? — спросила меня и прикурила, прислонившись спиной к подоконнику.

Мужик хлопнул, убив комара на голом плече.

Я вздрогнула и словно отмерла.

— Нет, спасибо. Я только… чаю, — показала я на кружку.

— Чайник там, — кивнула тёть Марина на старую газовую плиту.

— А этот мужик кто? — спросила я у Оксанки, вернувшись в комнату с полной кружкой.

— Да так. Мать трахает, — отмахнулась она.

Жизнь как-то продолжалась.

Мы закончили десятый класс и, забросив в рюкзак книжки к новому, выпускному учебному году, уехали с Оксанкой к её бабушке в деревню на всё лето.

— Почему ты так поздно пошла в школу? — спросила меня по дороге Оксанка. — В восемь. Болела?

— Нет. Мы жили за границей, в бывшей английской колонии, мои родители — врачи. Там русских школ не было, там совсем школ не было.

Вернулись из деревни мы только к сентябрю.