Книга Что знает дождь, страница 36 – Елена Лабрус

Я была навсегда испорчена Уродом — я не стеснялась вида эрегированного члена в трусах, да и без трусов тоже. Но как себя ни уговаривала — я смотрела на подрагивающий под тканью член Захара и представляла Урода. Его руки. Его грудь. Его живот Его пах.

Представляла — и возбуждалась.

Чёрт бы тебя побрал! Направляла я между ног душевую лейку. И представляла его запах. Его член во мне. Я сдавалась под напором его неукротимого желания и… кончала под напором воды.

Чёрт бы тебя побрал! Тяжело дышала я, выравнивая дыхание.

Будь ты проклят, Урод! Выключала воду. И ещё долго стояла, прижимая руку к животу и ловя себя на том, что думаю: где он? Что делает? Кого трахает?

Я могла бы, наверное, спросить у Оксанки, но… зачем мне было о нём спрашивать?

Это — фантомная боль, уговаривала я себя.

Он — просто воспоминание о том, что уже никогда не случится.

У меня есть Захар.

— Доброе утро! — встречал он меня на кухне завтраком и улыбкой.

А когда, лёжа на кровати, обложившись учебниками, я без сил падала на подушку — прямо в постель приносил обед. На большом бабушкином серебряном подносе.

Бабушка, дедушка, Урод, тюрьма, даже мама — всё это казалось таким нереальным порой, ненастоящим и таким далёким, что однажды в тот день, когда Захар спросил, что это за картины у меня в комнате на стене, я не сразу вспомнила имя художника.

Экзамены закончились. Я подала документы в военную медицинскую академию. И думала, что надо бы устроиться на работу. Но те деньги, что я успела скопить пока работала в кафе я почти не тратила — за всё платил Захар. А лето было таким томительно прекрасным, что совершенно не хотелось обременять его заботами о хлебе насущном.

«Вот пойду учиться в сентябре, тогда и работу найду, — думала я. — А если не поступлю — тем более».

— Э-э-э… это Луи… Чёрт! — села я в кровати. — забыла. Луи Икар, — ударила себя по лбу. — И чтобы ты понимал, это — патриотическое искусство.

— Вот эти полуобнажённые дамы? — удивился Захар.

— В начале двадцатого века Луи Икар был модным художником, — подпёрла я говору рукой, — рисовал изящных парижанок с котиками и собачками, иллюстрировал каталоги домов высокой моды, баловался мягкой эротикой. Но тут началась Первая мировая война. Он попал на фронт, стал пилотом. И его резко пропёрло на тему патриотизма. Но поскольку кроме гламурных красоток он отродясь ничего не рисовал, патриотизм у него вышел соответствующий. Вот эта слегка прикрытая французским флагом русалка, целующая солдата, — показала я на стену, — не кто иной, как родина-мать.

— А вот эта героиня эротической ролевой игры с конём и флагом? — показал Захар, слегка наклонившись ко мне.

— Национальный символ Франции — Жанна Д’арк, — ответила я.

Повернулась от стены к Захару — и угодила в его губы, завязла в его объятиях, руках, горячем дыхании. Завязла, утонула и не хотела выныривать на поверхность.

Я хотела принадлежать ему, без остатка, до дна. Вся, до самой последней клеточки вздрагивать от его прикосновений, таять в его руках, взлетать и падать, взмывать и парить.

Хотела — и могла. Покоряясь его поцелуям. Они спускались всё ниже, потом поднимались всё выше. А потом, когда стало невмоготу — он в меня вошёл. И меня не заставили кончить — меня любили и любя, бережно подвели к краю. С которого я сорвалась и… взлетела, расправив крылья.