Книга На один раз, страница 70 – Елена Лабрус

Всё, что ей осталось — это учиться печь его любимый шоколадный торт. И слушать истории детства, которыми делились его близкие.

Не сказать, чтобы делились охотно, видимо, на этот счёт Давид тоже оставил строгие распоряжения, но, как говорится, шила в мешке не утаишь — истории прорывались сами. То со старой вазой с отколотым уголком, принадлежавшей его маме. То с потрёпанной, заботливо обёрнутой в кусок плотных обоев книжкой о разведении роз его сводной сестры. То со старым солдатским ремнём с потускневшей металлической пряжкой со звездой, что носил когда-то дед, а отец лупцевал им Давида.

— Он был очень жестоким человеком, — вздохнула Галина Ильинична.

Она, как обычно, хлопотала на кухне. В этот раз каким-то секретным способом солила капусту — укладывала в трёхлитровые банки, плотно трамбовала. Саша рядом за столом нарезала крупными кусками морковь, время от времени засовывая в рот хрустящий ломтик, а остальные подсыпала в банки между слоями капусты, вместе с чесноком, лавровым листом, сладким перцем.

— Они жили здесь?.. — икнула Саша. Чёртова морковь!

— Нет, что ты, они жили на окраине города в квартирке барачного типа на нескольких хозяев у чумного кладбища. Сейчас эти дома снесли, кладбище сровняли с землёй, понастроили домов, торговых центров. А тогда — удобства во дворе, вода — в колонке, разве что, печь в квартире не топили, при доме была своя котельная, а там или плати истопнику, или по очереди с другими жильцами топи сам. Вот Давидушка наш сердешный и топил, зарабатывал лишнюю копейку себе и матери на хлеб.

Саша хотела спросить: «А отец?», но снова икнула, прикрыла рукой рот.

— Попей водички-то, — показала Галина Ильинична на кран.

— А отец? — спросила Саша, сделав два больших глотка, но потом всё равно икнула.

— Надо наклониться вперёд параллельно полу и пить маленькими глотками без остановок и передышек, — подсказала Галина Ильинична. — Трубочку вот возьми и через неё.

Выглядело, конечно, глупо: стоять, согнувшись и глотать воду из трубочки. Но помогло.

— Отец с ними, можно сказать, уже не жил, — когда Саша победила икоту, продолжила женщина. — За чумным кладбищем у реки была мукомольная фабрика. Когда-то она принадлежала прадеду Давида, потом из неё сделали зернохранилище. А потом, когда всё развалилось, какими-то правдами неправдами отец Давида её выкупил вместе с прелым зерном, которого там осталось видимо-невидимо. И другой бы выкинул, что ещё с ним делать, с прелым-то. А этот же придумал добавлять крысиный яд и делать из зерна отраву. Подержанную упаковочную линию где-то приобрёл. Открыл ЧП на своё имя. И давай фасовать по пакетикам и продавать. И ведь всё у него получилось, — сгребла она с Сашиной доски остатки моркови и рассыпала по банкам. — Бизнес пошёл. Деньги появились. Но его семье легче не стало. Большие деньги — большие соблазны, — тяжело вздохнула Галина Ильинична. — А он и раньше был любитель женщин, Наденькина мама ох с ним и настрадалась. А тут седина в бороду — бес в ребро. Уж сколько на той фабрике у него девиц перебывало, — она покачала головой. — Каждый день новая. Каждый день выходят, пошатываясь из пристроенных к фабрике хором. Давид со школы уже к отцу на работу бежит, а эти к обеду только выползают: его папаша с очередной девкой. Никого не стеснялся, таким был человеком, ни людей, ни жены, ни собственного сына.