Книга На один раз, страница 99 – Елена Лабрус

— У нас с тобой была разная молодость, — хмыкнул Давид.

Ему плевать, к чему тот вёл, как долго собирался тянуть резину и что задумал — он знал, что Алекс и малыш в безопасности, а эти разговоры трёшь-мнёшь он мог вести бесконечно, о чём угодно. Старый лис заходил издалека, прощупывал почву, водил носом, стараясь держать его по ветру, но, к сожалению, а, может, к счастью, так и не смог ничему научить своего тупого сына.

— Да хватит уже! — вмешался Ярослав, которому явно надоела роль статиста. — Сколько можно мямлить! Скажи уже ему прямо, — подпрыгивал он на месте, словно каждое прикосновение с потёртым ковром или плохо отциклёванным паркетом ударяло его током.

Отец посмотрел на него с презрением и покачал головой.

— Скажи ему сам. Это же твой план, — предложил старый лис, приподняв косматую бровь, словно проверяя сына на прочность.

— Хорошо, я скажу. Хорошо, — дёргался тот, словно весь был на шарнирах. — Чёрта с два ты её получишь, — повернулся он к Давиду, — пока не вернёшь, что забрал.

— Это что же? — усмехнулся Давид. — Доверие банку, вице-президент которого ворует у клиентов деньги? Репутацию владельца, который вместо выплат акционерам переводит миллионы долларов казино? Может, стоимость акций, которых не спас от падения даже широкий жест — пожертвовать дочерью в угоду толпе. А может, ты говоришь о благоразумии, честности, порядочности? — повернулся Давид к Ярославу. — Тебе даже значение этих слов неизвестно.

— Не знаю, какого чёрта вообще тебя слушаю, — нервно пританцовывал тот, словно хотел ссать.

— Может, потому что боишься? — смерил его взглядом Давид.

— У нас договор, — криво усмехнулся Ярослав. — Ты ничего не скажешь.

— И что же мне помешает? — поднял бровь Давид.

— Твоё хвалёное слово, конечно. Ты же Давид Гросс — человек слова. Если ты его нарушишь, цена твоим словам сильно упадёт, станет равна цене этого вонючего бурбона, — скривился Ярик, глядя на отца, — полкопейки в базарный день.

Квятковский даже не шелохнулся на вброс говна сынком в сторону напитка, которым так гордился, только глаза под тяжёлыми опухшими веками блеснули недобро.

— А ты всё же оказался отцу дороже, чем вонючий бурбон, — посмотрел Давид на Ярослава с презрением. — Только, похоже, он уже пожалел об этом. Ты же как чёрная дыра, Ярик, сколько ни давай, тебе всё мало, мало и мало. Как ненасытное чудовище, тупое и жадное.

— Да сам ты! — огрызнулся Ярослав. — Надо пришить его, и дело с концом, — повернулся он к отцу. — Если тебе слабо, давай я сам, — посмотрел он на Давида через плечо. — Надо было пришить его сразу, как только он начал тебе угрожать, — по-шакальи заискивающе верещал сынок, ища поддержки у папаши.

И, похоже, первый раз в жизни просчитался. Отец остался глух и нем, а вот Давид, наоборот, получил карт-бланш, услышал в свой адрес столь откровенную угрозу.

— Как поступил с собственной матерью? — откинув полы пальто, засунул руки в карманы Давид.

— Она угрожала, что расскажет правду, да? — смотрел на Ярослава Давид. — Хотя нет, почему угрожала, она ведь была просто обиженной, оскорблённой женщиной, которой было чем отомстить. Она могла сделать мужу куда больнее, чем он ей своей изменой. Правда, Ярик? Только ты не мог этого допустить. Не мог лишиться всего, что давала тебе сытая жизнь сына Эдуарда Квятковского просто потому, что твоя мать глупая курица, которой хотелось клюнуть мужа-изменника побольнее.