Книга Станешь моей?, страница 11 – Елена Лабрус

— К чёрту всё! – в балетном классе со станком, зеркалами и паркетным полом, скинув туфли, пьёт она из горла шампанское.

— Осторожнее! – смеясь, я забираю у неё бутылку.

Обычно на первом свидании я расспрашиваю о семье, увлечениях, любимых фильмах, музыке, книгах. Такой прилизанный пай-мальчик с хорошими манерами и образованием. Но сегодня у меня другая задача: попробовать раскрыть её, заставить почувствовать себя рядом со мной желанной, красивой, изящной.

И не у меня, у неё самой это неожиданно неплохо получается.

— Leben, liebe ich zu leben… – звучит та самая музыка танца Саломеи из «Ночного портье».

Мои руки лежат на её руках, её – на груди. И хотя веду я, направляя её, задавая ритм, скользя по телу её руками, её это заводит. И этот лёгкий кураж, безуминка, ещё не раскованность, но уже попытки её преодолеть, так ей к лицу!

— До вечера, Фэйт? – возвращаю я её обратно строгому лимузину. Раскрасневшуюся, взволнованную, очарованную нашим свиданием.

— До вечера, Адам, – улыбается она.

Как же я люблю такие вечера, когда никого не нужно бить и затрахивать до полусмерти. Как же приятно быть просто обворожительным, милым и немного коварным.

Очаровывать. Искушать. Соблазнять.

— Станешь моей? – протягиваю я красную розу Фэйт.

— Да, Адам, – не колебавшись ни секунды, обнимает она меня.

— Станцуешь для меня? – шепчу я ей, чтобы никто не слышал.

— Да. Да. Да.

А это, собственно, кадр из фильма «Ночной портье» с тем самым танцем Саломеи.

Фэйт удивлённо осматривается в комнате.

Честно говоря, я и сам не ожидал, что увижу. Но команда, что работает на шоу, не перестаёт меня удивлять. Я не знаю, что было здесь до того – особняк огромный, но теперь это казённое помещение времён Третьего Рейха.

Стены, выкрашенные снизу до половины коричнево-зелёной унылой краской. Старый дубовый шкаф по центру комнаты, разделяющий её пополам. С левой стороны деревянные стулья, патефон на низенькой тумбочке. А с правой – настоящая шконка. Кровать с металлическими спинками и панцирной сеткой, заправленная тюремным полосатым бельём.

— Кажется, это твоё, – подаю я Фэйт одежду, висящую на приоткрытой дверце, а точнее, просто мужские брюки на подтяжках и длинные, выше локтя, чёрные кожаные перчатки.

— А это твоё, – вручает она мне вешалку с формой штандартенфюрера СС.

И я ухожу переодеваться за дверь, где получаю последние инструкции и бутылку шампанского. А когда возвращаюсь, застаю девушку стоящей у торца шкафа ко мне спиной.

Патефон, к сожалению, не рабочий. Но когда с пульта я включаю музыку, раздаётся звук, словно по пластинке шуршит игла, а потом уже знакомая нам с Фэйт мелодия.

Leben, liebe ich zu leben…

— Ich kann euch sagen… – резко разворачивается Фэйт.

Прикрывая руками грудь, она скользит спиной по торцу шкафа. И этот взгляд коварной соблазнительницы заставляет меня застыть и даже открыть рот от изумления. И я поражён даже не тем, как она преобразилась, как вошла в роль, а тем, что выучила слова. На немецком. «Жить, я люблю жить. Я могу вам сказать…»

— … ich liebe zu gefallen, – «… я люблю нравиться», – покачивая худыми бёдрами, подходит она.

Упирается рукой мне в грудь, толкает, заставляя сесть, а затем снимает с меня фуражку и, откинув назад волосы, заправски поправляет на своём лбу лакированный козырёк.