Книга Железный характер Кристианы Морли, страница 32 – Елизавета Соболянская

Когда густота “замазки” меня устроила, я открыла свою папку с нотами и вздохнула — сначала предстояло расчертить бумагу на привычный глазу нотный стан. Тут, к счастью, пришли на помощь навыки прежней Кристианы. Из сундука извлечены были графитные карандаши, линейка, перочинный нож, и тело, подчиняясь мышечной памяти, с удивительной скоростью и ловкостью принялось ставить точки-отметки для будущих нотных линий.

Александра посмотрела на меня, вздохнула и открыла свою папку.

Около получаса мы дружно работали, потом прервались на короткое чаепитие, вымыли руки и вернулись к бумагам.

Чтобы сменить сферу деятельности, взялись за ноты. И вот тут выяснилось интересное. Мне предстояло переписывать “Реквием” Моцарта, его самую мистическую и траурную часть. Александре достался “Хорал” Бетховена. Произведение, напротив, очень светлое и радостное.

Я даже порадовалась тому, что Кристиана практически не разбиралась в музыке. Дома инструментов не было, для обучения танцам она ходила в “класс” к одному посредственному танцору, которому аккомпанировал такой же посредственный музыкант. Увы, это было все, что могла себе позволить семья Морли. Несколько модных романсов маменька напевала сама, и пусть бывшая “смолянка”, несомненно, обладала развитым музыкальным слухом, все равно эти мелодии не отразились в сердце Кристианы, так что для меня ноты были только набором точек и крючков, а не музыкой. А вот Александра порой шевелила губами, словно напевала, да еще пыталась воспроизвести аккорды на крышке стола. Пожалуй, это даже хорошо, что пугающий “Реквием” достался мне. Мадемуазель Воеводина могла и в обморок упасть от решительного и мрачного звучания последнего произведения Моцарта.

Мимолетным взглядом сравнив два листа — свой и Александры, я только вздохнула — ускориться не получится. Сложность примерно одинаковая, многоногие конструкции из нот требовали пристального внимания и аккуратности, вот тут моя “замазка” и пригодилась. Когда соседка по комнате в первый раз жалобно вскрикнула, разглядывая кляксу на месте ноты, я усмехнулась:

— Спокойно, сейчас исправим!

— Да как исправим? — в прекрасных глазах Александры заблестели слезы. — Весь лист на выброс! А запаса нам не дали почти, стопки по толщине одинаковые!

— Погоди! Не паникуй! Няня, дай-ка мне кусок белой булки. Лучше всего корочку!

Няня, привычная к работе с чертежами, без лишней суеты подала жесткую сухую корочку, которая вмиг впитала остатки чернил, а потом еще аккуратно содрала тончайший верхний слой бумаги. Помахав листом, чтобы убедиться — чернила высохли и больше не размажутся, я взялась за палочку и пузырек с “замазкой”.

Через полминуты клякса скрылась под белилами. Когда смесь с гуммиарабиком высохла, я подтолкнула лист к Александре:

— Подрисуй нотный стан и снова пиши ноты.

Воеводина ахнула и взялась за карандаш, а потом за перо. Уже не так опасаясь помарок, мы продолжили работу.

А через некоторое время к нам присоединилась “девка” моей соседки. Она потихоньку взяла карандаш, линейку, устроилась у подоконника и принялась чертить нотные станы. Конечно, это все делалось для ее госпожи, но когда чистая бумага закончилась, Александра решительно подтолкнула к ней мою стопку, а “девка”, имени которой я не знала, спокойно продолжила чертить и для меня.