Книга Тайга заберет тебя, страница 66 – Александра Косталь

Дом Ирины Мартыновны выглядел снаружи, как один из многих частных домов, однако вокруг него всегда ходило много слухов. Во все времена люди обращались к ведующим за лекарствами и заговорами, но стоило исцелиться, как они вновь начинали шептаться и обходить стороной, будто и не переступали никогда этот порог с мольбой о помощи. Снимали крест, а потом надевали, как ни в чем не бывало, будто могли скрыть собственное преступление.

А обращение к их семье всегда считалось преступлением. Но лицемерные соседи забывали об этом, когда просить помощи было не у кого.

Как только в поселке кто-то умирал, неважно от чего, Лена с матерью всегда просыпались от брошенного в окно камня. А если семья умершего в самом деле решала, будто это Ирина сделала наговор на смерть, под их забор лились помои, стекла в рамах пытались разбить, Моську – отравить. Так происходило каждый раз, и хотя со временем прямое вредительство заканчивалось, Лену все равно не принимали. Со временем в классе с ней перестали разговаривать даже учителя, а темные после уроков стали настолько привычными, что она собирала рюкзак раньше всех на последнем уроке и бежала до собственной калитки, боясь остановиться. Чувство страха настолько поглотило ее, что как только та ложилась спать, из глаз сами собой текли слезы.

Лена никогда не понимала, почему ее причисляют к матери, потому что была совершенно другой. Ее не интересовали травы, она стороной обходила тайгу и предпочитала запираться в комнате, едва слышала, как мать начинает шептать и разбрасывать пепел по дому. Закрывала уши, зажмуривалась и ждала, пока все закончится.

А в один день нашла на кухне маленькую девочку лет четырех. Здесь как всегда пахло травами, так что запах отваров и бальзамов впитался в дерево, а еще горячим тестом и ягодами. Мать никогда не пекла пироги просто так, считая их похоронной едой, поэтому Лена напряглась, аккуратно ступая по дому.

Девочка сидела на стуле, мотая ногами и жуя пирожок с черникой, следы от которой оставались на губах и пальцах.

— Привет, – протянула та, отставляя школьный рюкзак и подходя к гостье. – А что ты здесь делаешь? Как тебя зовут?

— Соня, – ответила она с полным ртом.

— А как ты к нам попала? – улыбнулась Лена, присаживаясь рядом с девочкой. – Какие у тебя красивые косы! Хочешь чаю? У нас есть брусничный. Любишь бруснику?

Гостья закивала, так и не ответив ни на один вопрос, а когда та подорвалась к чайнику, на кухне раздалось:

— Не стоит. Соне уже пора.

Она обернулась и увидела на пороге мать. Та стояла, чуть сгорбившись, в шубейке и оранжевом цветастом платке, который любила вязать на голову, когда шептала и варила отвары. То, что она взялась за платок, не сулило ничего хорошего.

Как, впрочем, и ребенок в их доме. Мать была нелюдима, и люди ее не слишком любили в ответ. Лене всегда было запрещено приводить домой подруг, да и друзей матери она никогда не видела. А теперь ребенок, да еще и без родителей?

— Иди ко мне, Соня.

От ее голоса по коже побежали мурашки. Девочка же улыбнулась, слезла со стула и воодушевленно побежала к Ирине, будто та пообещала дать еще один пирожок. Лена наблюдала из-за угла, как мать надевает на нее ботинки, шубейку, завязывает крест-накрест под руками шерстяной платок и уводит из дома прочь, захватив с собой моток красных ниток.