Книга Сначала повзрослей, страница 39 – Маша Малиновская

Мы сидим с ним несколько часов. Он рассказывает, что снова встретил женщину, которую когда-то очень любил. И что у неё дочка. От него. А он не знал. И теперь жизнь будто смысл совершенно иной приобрела, и жить на полную захотелось. У Семёна всегда были проблемы с семьёй, там мать и отец из-за угла мешком пришлёпнутые точно, но именно сейчас он разорвал с ними связь.

Мы долго говорим по душам. У меня нет друзей, с кем бы я там открыто бы мог поговорить. Раньше был Шелест. Но то раньше… Мы и с Семёном-то не шибко близки в целом, да и видимся редко, но именно ему легче всего мне душу открыть.

Когда речь снова заходит о Жене, я, неожиданно для самого себя выдаю:

— Прикинь, она меня сегодня поцеловала.

— Ну, судя по этой вкусной жрачке, — говорит, откусывая кусок от бутерброда, — я не удивлён. Малышка выражает симпатию как может.

— Ей восемнадцать, Сём, — тру лоб.

— И что?

— Ну как что? — смотрю с удивлением. — Мелкая же.

— Сам знаешь, Герман, х*й ровесников не ищет.

— Мне больше нравится поговорка, что любви все возрасты покорны, — усмехаюсь. Сёмины поговорки не могут не вызвать ржач. — Звучит приятнее.

— Ну, тут, Гермыч, тебе решать. Если девчонка втрескалась, то хана тебе. Сам знаешь, какая она, эта первая любовь.

— Да уж.

Тему на этом мы закрываем и продолжаем диалог уже про тачки. Но внутри занозой заседает. И поцелуй этот несмелый, и запах её с ума сводящий, и глазищи эти огромные и чистые.

Евгения

Выбежав за крайние гаражи, я чувствую, что вот-вот лишусь чувств. Забегаю за угол и останавливаюсь, опираясь спиной о стену. Пытаюсь отдышаться. Прижав к груди ладонь, чувствую, как под ней бешено колотится сердце. Несётся куда-то на всех парах, накормленное адреналином.

Что же я наделала?

Что он теперь обо мне подумает?

Вот же дурища!

Какой стыд!

Дёрнуло же меня что-то! Хотя, сама же знаю, что.

И он так посмотрел…

Как на идиотку. Малолетку.

Все системы в моём организме будто входят в SOS-режим. Сигналят-сигналят. Руки дрожат, сердце колотится, кожа огнём горит. Даже зубы стучат, будто я замёрзла. Только меня в пот бросает.

Безумие какое-то. С ума сойти.

И что дальше делать-то? Как ему на глаза показываться?

Присаживаюсь на корточки и обхватываю колени. Если кто-то увидит меня, подумают, что странная, ненормальная какая-то. Да и ладно. Мне в себя прийти нужно, успокоиться.

Слышу рядом тихое фырканье. Большой вислоухий пёс тяжело садится рядом. Старый и потрёпанный.

— Привет, Дружок, — наверное, он совсем не Дружок, но так назвать его — первое, что приходит в голову.

Пёс тяжко вздыхает и смотрит так проницательно, будто вот-вот заговорит. Будто понимает, почему я тут скрючилась, и хочет пожалеть меня или что-то ободряющее сказать.

Треплю его за ухом, а он довольно щурится.

Скучаю я по деревне. Не думала, что буду, но скучаю. Там как-то всё проще и понятнее. Дом, хозяйство, бабушка, соседи. Живность, которую потискать можно, душу отвести. Любая соседская собака знакома. А тут… Ну хоть этот Дружок откликнулся.

Мимо проезжает машина, едва не обрызгивает меня, провалившись одним задним колесом в грязную лужу. Это немного приводит меня в чувство. Я прощаюсь с Дружком, отскребаю себя от стены и иду к тротуару.

Весь день дома я волнуюсь о том, что скажу Герману Васильевичу, когда он вернётся. Даже посещают мысли о том, что, возможно, мне стоит собрать свои вещи и уйти.