Книга Непреднамеренное отцовство, страница 37 – Маша Малиновская

Он разворачивается и уходит, захлопнув за собою входную дверь, а я зависаю, пытаясь понять и осознать то, что сейчас только что произошло.

И, кстати, зачем он вообще приезжал посреди дня?

— И вот это лекарство пять миллилитров вечером после еды не забудьте, пожалуйста, — даю последние наставления Людмиле Васильевне. — Оно в холодильнике на верхней полке в коробке. Шприц-дозатор там же.

— Конечно-конечно, Сонечка, не волнуйтесь, всё сделаем, — мягко улыбаясь, успокаивает она меня.

— Мультики его любимые там сразу поисковик первыми выдаёт.

— Мы с Ромиком со всем справимся, не переживайте.

— Мам, да, мы справимся! — активно кивает Ромка, хитро поглядывая на Людмилу Васильевну и целую тарелку бананового печенья, которое она испекла днём.

— Давай, зайчик, слушайся. Хорошо? — обнимаю сына так, будто уезжаю не на несколько часов, а на неделю минимум.

Просто мы никогда не расставались. Мама его забирала редко, и это же моя мама всё-таки. Дом, безопасное пространство.

Я набрасываю на плечи пальто, ещё раз проверяю, хорошо ли лежит помада, и выхожу за дверь. Спускаюсь на лифте и иду к машине, в которой меня уже ждёт Нажинский.

Мороз на улице такой крепкий, что дыхание сразу превращается в большое облако пара. Снега снова навалило, хотя его сегодня днём уже дважды чистили во дворе жилкомплекса, и он поскрипывает под ногами и сверкает в свете белых фонарей ярче любого бриллианта.

Ноги в туфлях-лодочках моментально стынут, но мне до автомобиля всего несколько метров.

Ярослав сидит в машине и постукивает пальцами по рулю в такт негромкой музыке. Интересный выбор — классика. Вивальди, если не ошибаюсь.

Я открываю дверцу и присаживаюсь, пристёгиваюсь.

— Отличный выбор платья, — делает в своей ледяной снисходительной манере комплимент Нажинский.

— Спасибо, — киваю, не зная, нужно ли продолжать разговор или можно просто уставиться в окно.

Ярослав выезжает из двора и встраивается в поток машин на трассе. Искоса наблюдаю за тем, насколько он спокоен и сосредоточен, как уверенно держит руль и безэмоционально реагирует на то, как нас едва не подрезают, нагло пытаясь обогнать справа вдоль обочины.

— Если музыка тебе не нравится, я могу включить радио или вообще выключить, — предлагает будто между прочим.

— Я давно не слушаю классику, но мне она не мешает, — пожимаю плечами. Повисает пауза, и я вдруг решаю спросить: — Это Вивальди?

— Да. Четыре сезона: осень. Аллегро, — кивает, не отрывая взгляда от дороги, когда мы как раз входим в круговое движение. — Почему перестала слушать?

— В детстве ходила в музыкальную школу. Приходилось.

— На скрипку?

— На пиано.

— Тебе не нравилось?

— Мама заставляла. Ей было приятно похвастать, как я играю Лунную сонату перед гостями. А мне хотелось ногти длинные и накрашенные, как делали все девочки в пятнадцать, но в музыкалке это запрещалось, — зачем-то откровенничаю я. Но он вроде сам спросил. — Я не прикасалась к клавишам с экзаменационного академического концерта.

— А я сломал скрипку на следующий день после смерти матери, — бьёт острой откровенностью в ответ Нажинский, и мне даже становится не по себе.

Наверное, нужно было бы промолчать, потому что я явно лезу не в своё дело, но тем не менее спрашиваю:

— У тебя с мамой… были сложные отношения?