Книга Наследие графского рода, страница 119 – Таисия Тишь

— Лишь бы такие люди, как Берг, впредь не управляли этим будущим без вашего ведома и во вред вашей семье. — Лёша сделал паузу. В глубине души он испытывал странное фундаментальное уважение к этой женщине, интуитивное, ощущая её силу и стержень. И оттого ему было досадно, что она не взяла писем. Снова. Как молодой корнет на дуэли, ранивший насмерть противника, смотрит на разверзшуюся рану от своей руки, кровь и внутренности неудачного дуэлянта, а потом отворачивается, зажмуривается, не в силах принять картину. Но она готова думать о будущем.

Лёша вспомнил недавний спор с Сергеем. Тот отмахнулся от Анны Артемьевны сразу и зло:

«Да ни с чем она не согласится. Упрямая, как коза. Злобная, обиженная, брошенная мужем барыня. Такие не слышат, они только себя слушают». Лёша спорить тогда не стал. В Анне Артемьевне было упрямство, да. И холод, и привычка стоять насмерть за свою правду. Но было и другое: когда Алексей говорил сейчас о её сыновьях, она менялась в лице. Всё безразличие слетало разом, и Лёше было видно со всей очевидностью, что перед ним мать. Не добрая, не мягкая, не простая, но любящая... И пусть Лёша не смог подготовить Анну ко встрече с Мари и сгладить углы, но Берга он разоблачил. Она его услышала, это было видно по выражению её лица. Так что всё-таки Сергей должен будет ему проспоренный пятак за Берга.

— Можете как угодно относиться ко мне за эти слова, но в нём нет ни чести, ни правды. Он вам точно не друг.

За окном, в прорехе между досками, мелькнула и исчезла одинокая, кривая берёза. Поезд нёс их вперёд, к Воронежу, к правде, к сыну, чьи глаза ей теперь придётся встретить. Анна сидела неподвижно, глядя в слепые окна-повязки, и понимала, что крепость рухнула. Остался только открытый, продуваемый всеми ветрами простор, в котором она теперь должна была научиться жить. И первым шагом было перестать быть слепой.

Утро в номере уездной гостиницы было сонным и густым, как кисель. Свет, пробивавшийся сквозь запылённое окно, лежал на полу золотистой лужей. Откуда-то с нижнего этажа пахло щами, дёгтем и старыми покрывалами.

Павел проснулся первым. Он лежал, не шевелясь, и смотрел на потолок, где трещина образовывала замысловатый континент. Потом его взгляд упал на Юру, спавшего на топчане у двери, одетого, с рукой, заброшенной за голову. Мужчина спал неспокойно, его веки подрагивали, губы что-то беззвучно шептали. Павел смотрел на него с тем же научным интересом, с каким разглядывал раньше жуков-оленей: большое, непонятное, потенциально опасное существо, но в моменты покоя почти своё.

Мари, дремавшая рядом, почувствовала его бодрствование и открыла глаза. Они молча переглянулись — этот беззвучный диалог матери и сына был им привычен. Она провела рукой по его волосам.

— Утро, — прошептала она. — Надо собираться.

Мари встала, бесшумно, как тень, начала складывать их скудный скарб. Юра проснулся от её движений — не вздрогнув, а мгновенно, всем телом, как просыпаются на фронте. Его глаза стали ясными и острыми за секунду. Он увидел их, кивнул, мол, я здесь, и потянулся к фляге.

Завтрак был скупым: чёрный хлеб, сало, тёплый кипяток из гостиничного самовара. Ели молча, но тишина была уже не враждебной, а усталой, общей. Павел, размочив хлеб, осторожно спросил: