Книга Наследие графского рода, страница 145 – Таисия Тишь

Мать подняла на него тяжёлый взгляд, но Владимир продолжил, глядя прямо на неё с той спокойной уверенностью, которую не могли пробить её шпильки:

— Мы пытаемся страховать друг друга на сменах, давая друг другу хоть час тишины. Но я никогда не видел, чтобы на Оле было что-то «болтающееся» или неопрятное. Ни в операционной, ни в палатах. Даже когда она падает с ног от усталости, она держит спину. На неё всегда приятно смотреть. У неё всегда идеальная форма.

Мать поджала губы. Защита, которую выстроил этот чужак, была безупречной, и это злило её ещё больше. Она нашла единственную брешь в его словах, то самое отличие Ольги «там» и «здесь».

— Вот именно, — процедила она, цепляясь за его слова. — Там она держит спину. Там на неё приятно смотреть. А сюда она приносит только изношенную оболочку.

Она перевела взгляд на фотографию мужа в траурной рамке, а затем — с демонстративным сочувствием, под которым скрывалась желчь, — посмотрела на дочь.

— Я вижу, что для нас, для дома, у тебя не остаётся ничего, кроме этой худобы и молчания. Ты здесь только телом, Ольга, донашиваешь себя, как старое платье. А душа твоя где-то там, с чужими людьми, с чужой болью.

Елена Дмитриевна тяжело вздохнула:

— Ты вся в отца. Николай был таким же одержимым. Он сгорел на работе, оставив меня одну, и ты идёшь той же дорогой. Служение... для вас обоих это всегда было важнее семьи.

Она резко поставила чайник на подставку, и фарфор жалобно звякнул.

— Ты снова уйдёшь. Как всегда. Сбежишь на фронт, в свою проклятую операционную или просто запрёшься в своей комнате, как в склепе, чтобы не слышать меня. Ты превратила наш дом в перевалочный пункт!

Ольга опустила глаза, разглядывая узор на скатерти. Это была старая колея, из которой она не знала выхода — только молчание или бегство.

— Не обязательно, — вдруг весомо произнёс Володя.

Мать осеклась на полуслове, удивлённо глянув на него. Ольга замерла, боясь вдохнуть.

— Что «не обязательно»? — переспросила Елена Дмитриевна, нахмурившись. — Вы о чём?

Отставив нетронутую чашку, Володя заговорил мягко, без вызова, но с той врачебной твёрдостью, с которой сообщают диагноз, не подлежащий сомнению. Он говорил это матери, но смотрел только на Ольгу.

— Не обязательно запираться. И не обязательно сбега́ть в больницу, чтобы спрятаться от дома. Ольга может всегда... и навсегда уйти ко мне.

Тишина в комнате стала звенящей. Мать открыла рот, чтобы возмутиться такой неслыханной, возмутительной наглостью, но слова застряли в горле. Она перевела взгляд на дочь, ожидая, что та сейчас же одёрнет наглеца, поставит его на место.

Но Оля молчала. Она смотрела на Володю широко распахнутыми глазами, и в этом взгляде не было ни испуга, ни протеста. Только ошеломление и.… надежда. Румянец медленно заливал её бледные щёки, делая лицо живым и прекрасным. Она не отстранилась. Она словно впервые за эти годы разрешила себе дышать.

Елена Дмитриевна вдруг отчётливо, с ледяной ясностью поняла: этот мужчина не шутит. И, что было для неё страшнее всего, Ольга была согласна. Дочь, которая годами не подпускала никого, выстроив вокруг себя ледяную стену отчуждения, сейчас готова была просто встать и уйти за этим спокойным хирургом. Оставить этот дом, этот траур, этот крыжовник. Оставить её одну. По-настоящему одну.