Книга Наследие графского рода, страница 149 – Таисия Тишь

Иногда, поймав его ответный взгляд, она отворачивалась, и ему казалось: не вписался. Опять не тот угол, не та грань, не тот ответ. Иногда — задерживалась на секунду дольше, и тогда внутри всё обрывалось и начинало биться где-то в горле.

«Она всё ещё пытается, — думал он. — Она могла бы давно закрыться, вычеркнуть. Но она не перестаёт. Она смотрит… так…»

И это было важнее любых слов.

— Ты всё время глядишь на неё, — сказала Лидия через три дня, когда они остались вдвоём во дворе. — Она на тебя — тоже. У вас что, разговор глаз?

— Не знаю, — ответил Юра. — Я не понимаю, что она видит.

— А ты спроси.

— Я уже объяснял, — выдохнул Юра. Он злился от Лидиных слов. Не на неё конкретно, а на ситуацию.

Лидия усмехнулась.

— Совсем как юнец, Юрка. Боишься спросить, боишься не спросить. А она ждёт.

— Чего?

— Чтобы ты перестал бояться.

Она ушла, оставив его с топором и поленницей. Мало кто мог обвинить его в трусости. И дело было совершенно не в страхе. В понимании. Но ведь Лида хорошо знает Мари и говорит, что та ждёт...

Юра поднял колун. Полено ждало удара, как гордиев узел ждёт меча.

«Что мне сделать?»

Он ударил.

Декабрь в Михайловке лёг плотным, тяжёлым одеялом. Снег скрипел под сапогами так громко, что казалось, будто кто-то чужой ходит совсем рядом, сразу за углом избы.

Юра привыкал к тишине, но тишина не привыкала к нему.

Война, которую он привёз с собой, не была кричащей. Она не заставляла его просыпаться с воплями посреди ночи, по крайней мере, пока. Она жила в теле тихим, но постоянным зверем. Когда трещало полено в печи, Юра не вздрагивал, но мышцы спины мгновенно каменели, готовые к броску. Когда за окном выла метель, он ловил себя на том, что просчитывает сектора обстрела от подоконника до двери.

Он колол дрова с остервенением, пытаясь выгнать эту боевую готовность через усталость. Но фронтовая привычка сидела глубоко, вшитая в подкорку, и каждое утро он просыпался за мгновение до рассвета, ещё до того, как завозится на печи Лидия, уже собранный, уже сканирующий пространство: все живы? Периметр цел?

Мари это замечала. Юра видел, как она провожает взглядом его напряжённую спину, когда в сенях что-то падало, а он реагировал слишком резко. Но она молчала.

В середине декабря пришла посылка из Петрограда. Ящик, обшитый мешковиной, пах типографской краской и сушёными яблоками. Павел крутился вокруг стола, пока Юра поддевал крышку ножом.

Внутри лежали книги. «Дети капитана Гранта», потрёпанный том Диккенса и совершенно новый, пахнущий клеем атлас мира. На дне лежал свёрток с тёплыми шерстяными носками и плотный конверт для Юры.

Павел схватил атлас и убежал на печку изучать материки. Мари взяла в руки свёрток. Из него выпала записка: «Павлу. Чтобы ноги были в тепле, пока голова в облаках. Ольга», — прочитала она вслух и подняла на Юру удивлённые глаза.

— Ольга... Кто это?

Он пожал плечами, вскрывая конверт.

— Это коллега Володи. Врач.

Юра вышел в сени, к свету, чтобы прочитать письмо. Ему нужно было услышать голос друга без свидетелей. Письмо было длинным. Володя писал о погоде, о том, что дом за Нарвской стоит закрытым, но он проверил крышу — не течёт. А в конце почерк изменился, стал мельче, доверительнее:

«Знаешь, Юра, здесь, среди гноя и бесконечных смертей, я вдруг нашёл точку опоры. Её зовут Ольга. Она работает со мной в ординаторской. Она совсем другая, не такая, как те женщины, которых мы привыкли видеть в салонах. Она молчит так, что с ней хочется говорить. У неё внутри стальной стержень, но она хрупкая, как стекло. Я смотрю на неё и понимаю: война не всё сожрала. Береги Мари. Женщины, которые умеют выживать, — это самый ценный ресурс, который у нас остался. P.S. Если Мари надумает рисовать — скажи: в мансарде того дома свет падает с севера. Идеально для мольберта».