Книга Наследие графского рода, страница 177 – Таисия Тишь

Павел кивнул. Глаза были мокрые, но смотрел он прямо.

— Смогу.

Юра взял его ручку. Его пальцы, только что отмытые от крови чужого человека, ложились на детскую кожу, ощупывали перелом. Павел вздрагивал, рефлекторные слёзы текли по щекам, но он молчал, терпел.

— Хорошо, — сказал Юра, будто сам себе. — Чистый перелом, лучевая кость. Смещение есть, но, кажется, небольшое. Сейчас вправим, потом зафиксируем.

Он посмотрел на Лидию:

— Лучины готовы?

Та кивнула, протянув тонкие ровные палочки и чистые полосы ткани. Юра повернулся к мальчику:

— Считай до трёх.

Павел открыл рот:

— Раз…

Юра дёрнул руку коротко, резко, точно. Хрустнуло. Слёзы со щёк закапали на колени, Паша со свистом выдохнул и зажмурился.

— Два, — прошептал. — Три…

Юра уже накладывал лучины, приматывал тканью. Его пальцы двигались быстро, привычно: сколько раз он делал так в полевых госпиталях, когда вокруг земля дрожала.

— Готово, — наконец сказал он. — Теперь не шевелить дня три-четыре, потом посмотрим.

Он поднял глаза и упёрся взглядом в Мари. Она стояла в дверях, вся бледная и смотрела на его руки. На те же руки, что полчаса назад душили человека, а теперь перевязали её сына. Они встретились взглядами и промолчали.

Лидия тяжело поднялась, опираясь на стену.

— Я спать. Если что, будите.

Она ушла, кашляя в платок. Юра поднялся и пошёл к двери, остановился рядом с Мари и сказал, чтобы Паша не слышал:

— Я пойду.

Она промолчала.

— На улицу. Посижу.

Мари смотрела на закрывшуюся за ним дверь, потом глянула на сына. На его перевязанную ручку, на то, как он клевал носом: боль и страх вымотали его, Павел уже засыпал сидя. Она подошла к нему, уложила, поправила аккуратно повязку, погладила по голове, наклонилась и прикоснулась лбом к его лбу. Павел пробормотал сквозь наседающий сон:

— Он не злой, мам… это Василий плохой... и... Сава с Петей… это они всё. А он пришёл и прогнал их и…

Мари гладила Пашу по голове, и он не договорил, провалившись в сон. А она сидела рядом, смотрела в окно: там, на завалинке темнел неподвижный силуэт. Юра сидел на морозе, без шапки, в одной гимнастёрке. Она встала, накинула шаль и вышла к нему.

Он замёрз, плечи ссутулились, руки на коленях лежали безвольными и чужими. Он не мог зайти в дом, до сих пор помня, как не принадлежал сам себе. Чувство, что всё зря, что он угроза, мина замедленного действия, жгло изнутри, а слова кончились. В звенящей тишине внутри не было мыслей, только горечь, которую невозможно передать словами.

Мари вышла. Села рядом. Молча.

Долго сидели.

Потом он сказал, не глядя, в пустоту:

— Я не могу так. Я их убью когда-нибудь. Всех.

Она молчала. Минуту. Две. Потом тихо:

— Тогда уезжай.

Он посмотрел на неё. В темноте не видно лица, только силуэт.

— Или оставайся — и учись.

Он молчал.

— Павел тебя остановил, — сказала она. — Он в тебя верит. Если уедешь, то докажешь, что он ошибся. Я смотрела, как ты вправлял перелом. Теми же руками, которые полчаса назад были в крови, а теперь нет. Руками можно делать разное. Понимаешь? Но если решишь уехать, ты всё равно должен ему объяснить. Почему так произошло, и что так нельзя.

Юра смотрел на свои руки. Вспоминал, как они сжимали чужое горло. Как не слушались, когда надо было отпустить.

Молчал долго. Потом кивнул. Один раз. Мари добавила: