Книга Наследие графского рода, страница 186 – Таисия Тишь

— Ты за Лиду не вини себя, — сказал он вдруг.

Она замерла.

— Что?

— Я вижу, как ты на неё смотришь. Думаешь, это ты её позвала на холод, значит, виновата.

Мари отвернулась.

— Не ты, — сказал он. — Я. Если бы я не сорвался. Если добежал бы быстрее. Может, успел бы.

Она стояла спиной, но он видел, как дрогнули плечи.

— Мы все тут виноваты, Мари. И все тут пытаемся. Лида пытается выжить. Павел пытается понять. Ты пытаешься удержать всех. Я пытаюсь не убить никого.

Она обернулась. В глазах блестело, но она не плакала.

— Наверное, — сказала она. — Страшная у нас жизнь, Юра.

— Другая не далась.

Она усмехнулась, устало, но тепло.

— Пойду спать, — сказала. — Завтра Лиде опять компрессы менять. И кашу варить.

— Я сварю, — сказал он. — Ты спи.

Она посмотрела на него долго. Потом кивнула и ушла за перегородку. Юра остался один.

Сидел у печи, глядел на спящего Павла. Тот во сне подгрёб подушку к себе, и из-под неё выглянул краешек книги. Той самой. «Остров сокровищ». Которую Юра купил тогда, в городе, когда ездили звонить в Петроград. Которую мальчишки отняли, порвали, бросили в снег. А Настя подняла, почистила, просушила и принесла обратно.

Рядом, на табурете, стояла тарелка с недоеденным блином — Павел так и не съел, уснул. И ещё плюшевый медведь, тот самый, которого Володя когда-то купил на базаре, когда они с Юрой ездили за козой и продуктами. Торчал из-за подушки, будто сторожил Павлов сон.

Юра смотрел на всё это. На книгу, которая вернулась. На медведя от Володи. На тарелку с блином.

Невольно улыбнулся.

За окном кружили снежинки. Скоро должно было рассвести.

Дрова таяли на глазах. Юра перебирал поленья и прикидывал: если метель не стихнет за день-два, придётся жечь что-то ещё. За окном выло третий день.

В избе было тепло, буржуйка гудела ровно, внутри жарко и глубоко дышали угли. Павел сидел на лавке, перелистывая «Остров сокровищ». Он уже знал книгу почти наизусть, но всё равно водил пальцем по строчкам, шевелил губами. Перевязанная рука лежала поверх одеяла. Покой, покой и ещё раз покой, как велел Юра.

Сам Юра чинил сбрую — он нашёл в сенях старую, что принесла Лена и просила починить ещё до метели. Руки работали привычно, а сам он смотрел на Павла, на огонь, снова на Павла. Мари сидела у стола, перебирала крупу. Тоже смотрела то на сына, то на Юру.

— Дядь Юр, — позвал Павел, не отрываясь от книги.

— Что?

— А у тебя ещё друзья есть? Кроме мамы и меня? И дяди Володи?

Юра отложил сбрую.

— Есть, — сказал он. — Сергей. В Петрограде живёт.

— А он кто?

— Друг. Фронтовой. Мы с ним вместе… Много чего было.

Павел отложил книгу, заинтересованно глядя на Юру.

— А он какой?

— Он… — Юра подбирал слова. — Злой был сначала. Очень. А потом свой стал.

— Почему злой?

Юра помолчал.

— У него семья погибла. Жена, дети. Только мать осталась. Он её вывезти пытался, а не пускали. Бумаг не было, разрешений не было. Война.

Павел слушал, не перебивая.

— И он пил. Всё время. И лез в драку. И бил своих же, если под руку попадались. Его боялись. И хотели списать. А списать тогда значило… ну, нехорошо. Трибунал называется.

— А ты?

— А я поручился. Сказал, что он нужен, что я за него отвечаю. Хотя сам его боялся. И ненавидел. За то, что он делает с собой и с другими.