Книга Наследие графского рода, страница 63 – Таисия Тишь

— Значит, наследство на Павла, — сказала она, возвращаясь к главному. Голос всё ещё был безжизненным, но теперь в нём слышалась усталая констатация факта, чуть разбавленная этой новой мыслью. — И за ним охотятся. Потому что деньги.

— Не только деньги, — тихо сказал Юра. — Хотя Сергей считает, что на дома рассчитывать не стоит. Их всё равно рано или поздно заберут, как и земли. Почти всё должно отойти. Но… — Он почувствовал, как в его голосе проскальзывает то же непонимание, которое мучило его самого. — Выглядит так, что мы чего-то не знаем. Возможно, остались счета за границей, к которым Берг имеет хитрый доступ. Что на них — вопрос. Мне кажется, есть что-то ещё. Но завещание однозначно: всё записано на Павла. И кто контролирует его, у того и доступ ко всему этому.

— А ты кто ему? — вдруг спросила Мари, глядя на Юру. В её взгляде не было обвинения, лишь холодная констатация.

Юра замер.

— По бумагам — брат, — ответил он прямо. — Единокровный.

Мари медленно кивнула, как будто что-то подтвердила для себя.

Павел вдруг поднял голову. Сон как рукой сняло.

— Мам, — сказал он тихо, но чётко. — Это тот, что тебя обидел? Александр?

Все замолчали. Юра ощутил, как у него похолодели пальцы.

Мари не сразу ответила. Она положила руку на голову сына, гладя его волосы.

— Да, Паш. Тот.

Павел уставился на Юру. Его детское лицо стало сосредоточенным, брови сдвинулись.

— А ты… — мальчик подбирал слова. — Он — твой отец?

— Да.

— А ты — мой брат. — Паша не спрашивал, а просто повторил услышанное. Юра кивнул. — Значит… он и тебя обидел?

Нелогичный и вместе с тем очень точный вывод детского восприятия обезоружил. Юра не нашёлся, что ответить. Володя попытался вмешаться:

— Паш, это сложно…

Но Павел не слушал. Он ждал ответа от Юры. И Юра понял, что уклониться нельзя. Он посмотрел прямо на мальчика и увидел в его лице черты отца: те же нахмуренные брови, ту же линию упрямого подбородка. И в то же время было что-то от Мари во взгляде зелёных глаз, в их серьёзности. Он говорил с сыном Александра Безрукова. И с сыном Мари Ершовой.

— Он разрушил всё, что было для меня дорого, — сказал Юра тихо, но твёрдо, отсекая все чувства, оставляя только факт. — Предал всё, во что я верил. Поэтому да.

В его голосе не было ни жалобы, ни злости. Только констатация. Павел слушал, не моргая. Он, казалось, почувствовал в этих словах что-то слишком взрослое, слишком резкое, чего до конца не понимал. И во взгляде Юры, который колебался между болью и каким-то странным, почти неприятным узнаванием, мальчик уловил противоречие, которое его насторожило. Он не отвёл глаз, но в его позе появилась защитная скованность. Он остался настороже.

— Чай готов, — громко сказал Володя, пытаясь разрядить натянутую тишину. — Маша, чашки есть?

— Есть. — Мари встала, словно спасённая бытовой необходимостью. — В буфете. Я принесу.

Она вышла в сени. Павел поплёлся за ней, но у порога обернулся и ещё раз окинул Юру тем же пристальным, оценивающим взглядом.

Володя, наблюдавший за сестрой весь вечер, мысленно подвёл итог. Злость на Анну — живая, с которой Мари сложно справиться. Аналитический ум остёр и работает. Боль от украденных писем — глубока и требует осмысления. И, самое главное, воспоминание о Петре и его ссоре с отцом — это не просто информация. Это первый шаг к тому, чтобы разделить мир Безруковых на чёрное и не совсем чёрное. Это крошечный зазор в её ледяной броне, луч надежды на то, что в прошлом были не только палачи, но и те, кто пытался сопротивляться. Теперь всё зависело от того, смогут ли они стать для неё не напоминанием о боли, а союзниками в борьбе с новой, системной угрозой.