Книга Барышня ищет разгадки, страница 103 – Салма Кальк

— И что жжже, ты не посссадишшь меня в клетку? В железную заклятую клетку? — голос становится всё более похожим на нормальный человеческий.

Женский человеческий голос.

— Нет, я же обещаю. Я и поклясться могу!

— Врёшь. Предавший раз — предаст снова. Где Цинь-Цинь, где плоть его, где его девять хвостов? Где ныне скитается его неуёмный дух? Верни его мне! Ах, ты не можешь вернуть его? А ведь ему ты тоже поклялся!

Темноту прорезает ярчайшая вспышка, я на мгновение слепну, а когда мне удаётся проморгаться и хоть что-то разглядеть, я вижу, как миниатюрная изящно сложенная дева-китаянка хватает Бельского руками, на которых прямо на глазах удлиняются когти, сбрасывает свои шелка, оборачивается тем самым многохвостым зверем и хватает его зубами за горло.

Где-то там, за спиной, снова хлопает дверь. Снова топот ног, и там уже не одно небольшое существо, но вполне так несколько человек.

— Да вон же они, всё верно! — это Болотников.

Что-то неразборчиво звучит по-китайски, возле меня из теней появляется Соколовский, и они вместе с подоспевшим Болотниковым швыряют какие-то заклятья на демона. С другой стороны из темноты единым мигом появляется длинное чешуйчатое тело с усатой головой, дракон шипит и дышит паром.

Хвостатая тварь бросает Бельского, и в этот момент я чувствую, что свободна. Но совершенно без сил, и тварь пользуется этим. Прыжок ко мне — и мы вместе проваливаемся в тени.

Но в последний миг я ощущаю, как мою руку хватает другая рука. Это пожатье мне хорошо знакомо, и мне становится чуточку проще от того, что в следующее действие я проваливаюсь вместе с моим распрекрасным начальником.

Я вываливаюсь в нормальный мир, и первое, что ощущаю — лютый холод.

Ну конечно, в бальном наряде да на улицу зимой — как-то это не очень хорошо. Но меня не спрашивали.

И место такое… не самое понятное. Я таращу глаза, но вокруг темно, снег по колено, я стою в этом снегу в бальных туфлях, туфли мгновенно промокают, и у меня уже начинают стучать зубы. Меня дёргают за руку, тут же пара серебристых шаров освещает мир вокруг, и я вижу, что вокруг кресты, и деревья, и это какое-то, мать его, кладбище. Меня держит за руку вернувшая себе человеческий облик китаянка. Смотрит, не сводя черных глаз. Она бледная, будто неживая, но рука её теплая. И это не Фань-Фань, нет, это, видимо, та самая её камеристка, которая появилась не так давно, после Рождества.

Кстати, жертвы-то ещё задолго до Рождества начались.

— Отпусти, — говорю я ей.

— Не могу, — отвечает она мне на почти чистом русском языке, изволите ли?

— Отпустите Ольгу Дмитриевну, — слышится из-за спины.

— Иначе что? — она вновь в шелках, видимо, это у неё по желанию образуется — либо шерсть, либо шёлк.

Соколовский не говорит ей ничего, но бьёт мгновенно — и вокруг той руки, что держит меня, захлёстывается щупальце, и ещё несколько — хватают её за вторую руку, за шею, поперёк туловища. Её пальцы разжимаются….

Я вырываю руку и тоже бью. Мне сложно сосредоточиться, потому что холодно, мои удары слабы и нерешительны. И тут меня решительно отодвигают за спину.

— Держите защиту и зовите на помощь, а я подержу нашу прекрасную даму, — говорит Соколовский.

Его спина тёплая, как же — шерстяной фрак, это вам не шёлковое бальное платье, а градусов пятнадцать-то с минусом сегодня точно есть. Я бесцеремонно прижимаюсь к его спине, бросаю защиту на нас обоих, и сразу становится теплее, и тащу из чудом сохранившейся на запястье сумочки зеркало.