Книга Барышня ищет работу, страница 77 – Салма Кальк

Вам доводилось испытать такое, когда очень хочется спать, и засыпаешь прямо на ходу, а нужно что-то делать? И ты изо всех сил преодолеваешь эту дремотную муть, но никак не можешь преодолеть?

Вот и тут — фоном оставалась какая-то мысль, что мне нужно обязательно что-то сделать, но я не понимала, что, мысль никак не могла пробиться сквозь сон. Мне казалось, что со мной что-то делают другие — будто чьи-то руки вертят меня и раздевают? Или не раздевают? Укладывают спать? Я слишком много выпила? Да вроде нет.

Безумие какое-то — и отключиться не выходит, и проснуться — тоже. Что делать-то?

А потом я ещё и слова начала разбирать. Кто это говорит и о чём? Причём тут вообще я?

— Сняла?

— Да, вот, смотрите.

— Положи, не касайся. Не нужно такое в руках держать, ты, чай, не какой-то там некромант!

— А вдруг не напрасно эта вещь у неё на шее висит?

— Да как не напрасно, ты слышала, сколько ей лет? К такому возрасту всё, что могло пробудиться, уже пробудилось. Носит в память о бабушке, так, как и сказала.

— Мы ничего не знаем о том, кто была та бабушка.

— А зачем нам? Той бабушки нет в живых, и никого другого у неё тоже нет, даже родни в Нижнеудинском уезде, как была у Татьяны, и никто о ней спрашивать не будет.

— Как же, а соседушка наш? — мне чудится насмешка.

— Будто сама не знаешь, сколько таких у того соседушки. Сдалась она ему! Всё, не трожь её больше, пусть лежит. Дальше она сама, и я сама. Не забудь потом запереть дверь и поставить защиту.

Тишина, наконец-то благословенная тишина.

Но ненадолго — потому что я внезапно открываю глаза и вижу вокруг себя вовсе не мою комнатку, а какое-то огромное помещение без стен и потолка. По полу клубится какой-то дым, или пыль, или ещё что-то такое, странное, клубящееся, непрозрачное. И в этих клубах дыма проявляется фигура… знакомая фигура.

Дама в золотом стоит посреди огромной залы, и холодно смотрит на меня. Её медные волосы уложены в высокую причёску, руки — в белых перчатках.

— Я долго ждала тебя, отчего же ты не шла? — она улыбается немного насмешливо, но знакомо, так знакомо…

— Софья… Людвиговна? — как же я раньше-то не замечала!

В гостиной на полке стоит фотография, бело-коричневая фотография, на ней Софье лет тридцать, а может быть — сорок, но никак не больше. И она же там именно такая, и даже волосы отливают тем же самым, хоть я и понимаю, что это всего лишь способ фотопечати, все фотографии этого времени такие. Но лицо — это самое. И глаза те же, просто у нынешней Софьи они немного выцвели, стали серыми, а тут — яркие, едва ли не бирюзовые. И те же губы, так же поджаты, и так же хмурятся брови.

— Догадалась, — она усмехается. — Поздновато догадалась.

— А если бы раньше? — мне любопытно, мне в самом деле любопытно.

— Убежала бы быстрее ветра, — она уже не усмехается, она смеётся. — Попросила бы о помощи соседушку нашего, он бы умчал тебя мигом на любой край света по твоему желанию. И я бы тебя не нашла, пришлось бы искать новую девицу, согласную прийти в мой дом и служить мне… до самого конца.

— До какого ещё конца? — постановка вопроса мне не нравится.

— А догадайся, ты умом не блещешь, но тут ничего сложного, поверь, — она не просто смеётся, она торжествует. — Скажи, какой от тебя толк? Что хорошего ты можешь сделать в своей ничтожной жизни? Заработать денег? Вряд ли. Успешно выйти замуж и составить счастье какого-нибудь хорошего человека? Так не вышла же до сих пор, а шансы были, думаю. В мечтах ты летаешь высоко, и больно разборчива, а что у тебя на самом деле есть, кроме тех мечтаний? Уж наверное в твоей деревне к тебе кто-нибудь сватался, да ты нос задрала и отказала, и родителей не послушала?