Книга Ненужная княгиня 2, страница 36 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Проспала я, кажется, целые сутки. А когда открыла глаза, мозг ещё несколько минут отказывался понимать, где я и что случилось. Потом всё вернулось: скрип корпуса, запах смолы, солёного дерева и влажной шерсти (мой плащ, сброшенный на пол), приглушённые команды на палубе. И главное — липкий, холодный комок тревоги под рёбрами. Станислав.

Поднявшись, я потратила еще полчаса, чтобы наконец-то выпутаться из платья и поискать что-то поскромнее в узлах с нарядами купеческой дочери. Благо, что Груня не стала забирать всё на берег.

Мысль о бедной горничной напомнила мне, что нужно поторопиться. Обтеревшись водой с уксусом, я быстро переоделась, заплела волосы в обычную косу, накинула сверху платок и отправилась на поиски Станислава.

О еде даже не думала. Не до этого было.

Лазаретом оказалась обычная каюта. Находилась она в том же коридоре, через две двери. Корабельный врач, Семён Петрович, как раз выходил оттуда, когда я появилась на пороге. На его лице читалось плохо скрытое беспокойство.

— Как он? — спросила я, не здороваясь.

— С Божьей помощью, — проворчал он, глядя мимо меня.

Меня такой ответ не удовлетворил. Но, судя по неприятному взгляду, этот Семён Петрович тот ещё шовинист, вступать с ним в спор было себе дороже. Поэтому я не стала интересоваться диагнозом и методами лечения, герр Шульц меня уже просветил. Лишь сухо спросила:

— Можно к нему?

Врач недовольно опустил губы, но всё же кивнул:

— Только ненадолго. Ему нужен покой.

Войдя, я сразу почувствовала, что дело неладно.

В воздухе стоял спёртый запах лекарств и болезни. Станислав то ли спал, то ли провалился в забытьё. Дыхание его было неровным, прерывистым, веки подрагивали. Лицо осунулось и пылало нездоровым румянцем на лбу и щеках. Пересохшие губы потрескались. А повязка на предплечье казалась неестественно тугой, и на ней расплывались желтоватые пятна.

Я села на табурет рядом с койкой. Хотела прикоснуться к нему — и не решилась. Только смотрела, как под тонкой кожей его век бегают быстрые тени.

Он что-то забормотал, заставив меня напряжённо застыть.

Слова звучали неразборчиво. Это были обрывки бессмысленных фраз, имена. А потом вдруг ясно, отчётливо:

— Мари... Марьюшка...

Марьюшка...

Вот как он звал её про себя. Ту, другую.

Я отвела взгляд, поймав себя на глупом, колючем чувстве, которого сейчас быть не должно.

Долго сидеть рядом со Станиславом мне не позволили. Явился доктор, ворча и роняя какие-то инструменты, велел мне идти к себе:

— Ступайте, пани, ступайте! Молитесь! Вашему мужу сейчас нужен покой! Да и моих молодцов смущать нечего!

Я неловко поднялась, удивляясь, каких таких молодцов поминает лекарь, и только тогда заметила в углу тесного помещения двух пожилых матросов. Один сматывал бинты, второй что-то растирал в ступке. Что-то подозрительно похожее на сунему.

Я сглотнула и ушла со звоном в ушах.

Молиться. Остаётся только молиться. Станиславу явно хуже. Лихорадка, бред, это покраснение на коже возле повязки — всё пугало. Неужели всё настолько плохо, что я могу остаться одна в чужом мире?

Я сжала руки, пытаясь понять — всё ли я сделала, что могла? Какой толк от знаний моего мира, если я не могу помочь человеку, который меня спас? Если не от немедленной смерти, то от позора и унижения?