Книга Долгий путь к себе, страница 2 – Елена Воронина

— Тебе тридцать два, — перебил Максим. — Ты не женат, у тебя нет детей, ты не помнишь, когда последний раз был в отпуске. Ты знаешь, что такое счастье?

Сергей помолчал. Он не знал. Он знал, что такое цель. Что такое победа. Что такое удовлетворение от закрытой сделки. Но счастье... счастье было чем-то из другого словаря.

— Я счастлив, когда всё идёт по плану, — сказал он наконец.

— Это не счастье, — Максим покачал головой. — Это контроль. А контроль — это страх. Ты боишься, что всё рухнет. Поэтому держишь так крепко.

Сергей не ответил. Он смотрел в бокал и думал о том, что Максим прав. Но признавать это не хотел.

Через неделю «Северный Альянс» рухнул. Валерий Громов подписал тот самый поддельный договор, и всё, что Сергей строил годами, рассыпалось за один день. А Максим был единственным, кто приехал к нему в тот же вечер — с бутылкой виски и без единого слова упрёка.

— Я с тобой, — сказал он, садясь рядом на пол в пустом кабинете. — Что бы ты ни решил. Месть, суд, побег — я с тобой.

— Я не знаю, что делать, — признался Сергей. — Впервые в жизни не знаю.

— Тогда просто не делай ничего сегодня, — Максим налил ему виски. — Сегодня ты просто переживёшь. Завтра начнём думать.

Они просидели до утра. И Сергей запомнил это. Запомнил, что в мире есть человек, который не отвернулся. Который не спросил «как ты мог», а сказал «я с тобой». Это было дороже любых денег.

Он перерыл всё о Громове. Активы, связи, привычки, слабости. И нашёл главную: Валерий Громов был нарциссом. Он обожал свою репутацию, свой образ, свою безупречность. Единственное, что могло задеть его сильнее, чем потеря денег, — удар по самолюбию.

У Громова была дочь. Анастасия. Двадцать два года, худенькая, темноволосая, с длинными волнистыми волосами и карими глазами, которые на всех фото в соцсетях смотрели трогательно и беззащитно. Недавно закончила экономический. Отец не участвовал в её жизни — бросил семью, когда девочке было двенадцать, переводил деньги раз в месяц на лечение бывшей жены, но ни разу не приехал на день рождения или выпускной. Он вспоминал о дочери только когда кто-то спрашивал о семье — и тогда с напускной гордостью говорил, что она учится, что она умница. На самом деле Громову было плевать. Но если бы кто-то публично использовал его дочь, опозорил её, сделал её игрушкой и выложил бы эротическте фотографии Анастасии в просторах интернета — это разнесло бы его образ в пух и прах. Пресса сожрала бы его. Партнёры могли отвернутся из-за испорченной репутации.

Сергей долго смотрел на фото Насти в соцсетях. Хрупкая, темноволосая, с карими глазами и бледной кожей. В них не было ни капли отцовской хищности. Она казалась беззащитной и наивной — идеальной жертвой для его плана. Он не хотел причинять ей боль. Нет. Он просто хотел её соблазнить, сделать своей, а потом предъявить Громову: «Твоя дочь спит с врагом. И ее фотографии в стиле ню будут скоро во всех интернет-пабликах. Как тебе это, Валерий Петрович?»

Анастасия Громова волновалась, стоя у дверей офиса на Лиговском. Она поправила свой бежевый пиджак, одернула юбку-карандаш и глубоко вздохнула. Фамилия Князев звучала как музыка — легенда петербургского бизнеса. Отец, правда, всегда говорил о Князевых пренебрежительно, называл их «выскочками», но Настя никогда не придавала этому значения. Она не была близка с отцом, знала его только по редким холодным звонкам и переводам на карту для мамы.