Книга Константин. Аландский крест, страница 92 – Иван Оченков, Антон Перунов

— Надеюсь, дома все благополучно? — поинтересовался я, пытаясь взять ее за руку.

— Конечно, — немного громче, чем дозволяли приличия, отвечала она. — Что с нами может случиться⁈

— Дети здоровы?

— Слава Богу, да, — ответила она, после чего, резко крутнувшись на каблуках, развернулась и покинула зал.

— Какого черта? — озадаченно посмотрел я ей вслед. — Кузьмич, что все это значит?

— Простите, Константин Николаевич, — робко проговорил верный камердинер, — только пока вашего высочества не было, эта оглашенная опять приходила!

— Анненкова?

— Она!

— Проклятье! По дворцу кто попало шляется, а охране и горя мало.

— Так ведь с Александрой Иосифовной ссориться дураков нет. Кушать будете?

— Даже не знаю… пожалуй.

— Так я распоряжусь?

— Изволь, братец.

Жена к обеду спускаться не стала, сказавшись больной. Впрочем, есть в одиночестве мне не пришлось, поскольку помимо бессменного Юшкова прибыли Головнин с Фишером. Что само по себе было довольно странно. Они между собой не то, чтобы не ладили, но поскольку служебные интересы пересекались нечасто, держались достаточно отчужденно.

За столом мы если и говорили, то о всяких пустяках вроде погоды или балета. Впрочем, в отличие от настоящего Кости, этот вид искусства я не жаловал, а потому остался равнодушным. И лишь после десерта, когда Федор с моего разрешения отошел в курительную комнату, гости решились перейти к делу.

— Константин Николаевич, — начал Фишер. — Если позволите, я хотел бы обсудить с вами один весьма деликатный вопрос.

— Соблазнил юную девицу и не желаешь жениться? — зачем-то пошутил я.

— Что⁈ — вспыхнул никак не ожидавший подобного сенатор и вот уже почти двадцать лет как бессменный начальник канцелярии генерал-губернатора Великого княжества Финляндского. — Конечно же, нет!

— То есть жениться ты не против? — с трудом удерживаясь от смеха, уточнил я.

— Э… — едва смог из себя выдавить закоренелый холостяк.

— Вы все шутите, — скорбно заметил помалкивавший до сих пор Головнин, — а между тем вопрос более чем серьезный.

— Ну ладно, Константин Иванович, не обижайся. Говори, что у тебя приключилось, а мы подумаем, чем можем помочь.

— Ваше императорское высочество! — начал немного успокоившийся Фишер. — Вам прекрасно известно, что я никогда не стал бы утруждать вас просьбами о себе. Но есть один человек, с которым обошлись не слишком справедливо. И я молю вас о милосердии.

— И кто же этот бедолага? — почуяв неладное, поинтересовался я.

— Князь Меншиков.

— Что⁈

— Александр Сергеевич так много сделал для нашей маленькой родины, что я просто не могу хотя бы не попытаться помочь ему. Ибо с моей стороны это было бы самой черной неблагодарностью…

— Какого, простите за мой французский, райфорта [1] здесь творится?

— Константин Николаевич, — поспешил вмешаться Головнин, — позвольте напомнить вам ваши же слова. — Всякий может быть полезен, будучи употреблен на своем месте.

— Это не я, а Кузьма Прутков.

— Может быть, но сказано-то верно! [2]

— И какое же место вы приготовили для «несчастного» князя?

Вместо того, чтобы прямо ответить на мой вопрос, Головнин с Фишером вдруг бросились живописать действительные и мнимые заслуги Меншикова. Если их послушать, это был не просто государственный муж, но сборище всех возможных добродетелей, не использовать которого было бы просто преступлением.