Книга Константин. Сталь и Кровь, страница 12 – Иван Оченков, Антон Перунов

— Да я бы с радостью, но думаю, это будет неудобно…

— Что, прости? — изумился Саша.

— Видишь ли, я уже знаю, что строительством железных дорог у нас будут заниматься концессии, и подумал, почему бы мне не организовать одну из них.

— В каком смысле?

— В прямом. Капитал у меня есть, а дело ожидается выгодным, так почему бы и нет?

— Боже, это так неожиданно!

— Да отчего же? Если я могу быть в числе акционеров судоходного канала в Африке, не вижу причин, чтобы не стать владельцем железной дороги в России.

— Но ты же не финансист!

— Это не беда. Найду и финансистов, и инженеров.

— Нет, я не в том смысле. Ты же мой брат, великий князь, генерал-адмирал, дворянин, наконец!

— А разве мы не этого хотели? Чтобы дворяне забыли свою дурацкую спесь и нашли себе дело! Почему я не могу подать им пример?

— Черт, чего угодно ждал от тебя, но только не это! Нет, резоны твои я понимаю и даже в какой-то мере поддерживаю, но зачем заниматься этим лично? Вложи деньги в любую концессию, благо, скоро их будет много. Уверен, никто не откажется от чести иметь в числе пайщиков знаменитого Черного принца!

— Вопрос лишь в том, захочу ли я стать пайщиком в сомнительных заведениях.

— Что это значит?

— Да то и значит. Ты правда думаешь, мне будет приятно состоять в одной компании с каким-нибудь гешефтмахером? Благодарю покорно!

— Даже не знаю. Но тебе все равно придется иметь дело с банками, а эти господа как раз по большей части иудина племени.

— Саша, ты опять меня не понял. У меня нет предубеждения к евреям, но нет и желания вести дела с заведомыми мошенниками вне зависимости от их национальности и вероисповедания. Поэтому я хочу иметь собственное дело. Что же касается необходимости сотрудничества с банками, не вижу в этом никаких проблем. В крайнем случае организую свой. Ну а что, буду заниматься инвестициями. Давать кредиты на создание новых заводов и фабрик. Не лично, конечно, но…

— Боже правый, но зачем?

— Видишь ли, Саша. Я всерьез обдумал наше положение и то, что мне придется испытать на себе недовольство нашей аристократии и чиновничества… в общем, я хочу… точнее, мне просто необходимо позаботиться о будущем. Да-да, в первую очередь своих детей.

— Ты так говоришь, будто они могут пойти по миру.

— Как говорят у нас на Руси-матушке — от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Поэтому я хотел бы иметь источник доходов не только в виде положенных по моему положению выплат от министерства Уделов, но и личных. Которых меня и моих потомков никто бы не мог лишить. Поэтому я намерен сделать вклады в самых разных частях света.

— Неужели ты думаешь, что я оставил бы твоих детей без поддержки, если… Боже, даже говорить об этом не желаю!

— Ты — нет. Но… Саша, мне тоже не очень приятно об этом говорить, но я буду не единственной мишенью для недоброжелателей. Все мы, разумеется, ходим под Богом, но… никто не знает его промысла.

— Ты прав, — помрачнел император. — Не в том, разумеется, что решил из генерал-адмирала превратиться в банкира и фабриканта, об этом мы еще потолкуем. Но в том, что мы не вечны. Однако обещаю тебе перед лицом Господа Бога, — с этими словами он повернулся в сторону отчетливо различимого на фоне затянутого облаками неба и свинцовой, еще не скованной льдом широкой Невы золотого шпиля Петропавловского собора, и истово перекрестился, — что пока я жив, ты останешься главой морского ведомства!