Книга Приключения Иоганна Мекленбургского, страница 384 – Иван Оченков

— Спасибо тебе, добрый молодец, за доброту, нечем только отблагодарить тебя.

— Молись за нас, добрая женщина. Завтра нам в бой идти, божье заступничество в таком деле никому лишним не будет.

— Ты бы, боярич, не шел на сеновал. Там баня рядом, каменка топилась нынче, до утра не замерзнешь.

— А вот за это спасибо.

Пожелав хозяевам покойной ночи, я отправился в указанное мне место и, завернувшись в шубу, сразу заснул. Впрочем, сон мой был недолгим: каким-то шестым чувством я почуял движение рядом с собой, и еще не открыв толком глаза, схватился за рукоять допельфастера.

— Тише ты, боярич, воев своих разбудишь… – услышал я шепот хозяйки.

— Ты чего, скаженная, тут же люди кругом…

— Спят твои ратники, что сурки.

— А ты чего?

— Али не знаешь чего? Полгода вдовею при живом муже, а тебе в бой завтра идти…

— Как «при живом», ты же сказала – пропал?

— Ага, вместе с лошадью к ворам и подался, ирод, еще по осени. Казаком вольным похотел стать, аспид. А ты молодой, красивый – жалко, если убьют…

— Не убьют, я фартовый.

— А раз фартовый, то чего ждешь?

В кромешной темноте я почувствовал, как ко мне под шубу скользнули немного загрубевшие от работы, но ласковые и теплые женские руки. Губы встретились с губами, и нас охватила страсть. Торопливо срывая друг с друга одежду, мы сплели наши тела в немыслимый клубок и растворились друг в друге без остатка. Потом, обессилевшие, но довольные, лежали рядом и болтали о каких-то пустяках. А дальше как-то само собой перешли на ее жизнь.

— Не хотела я за него идти, да родители сговорились, куда денешься. Потом дочка Танечка родилась, а мои родители померли разом. И вовсе некуда стало деваться, да еще братишка вот сиротой остался, с нами жить стал. А муж не любил меня – бил, бывало, а потом и вовсе ушел. Тошно с ним, постылым, жить было, маетно, братика каждым куском хлеба попрекал. Может, убьют, прости меня, господи!

Я слушал безыскусный рассказ молодой красивой женщины, которой захотелось немного тепла и ласки в серой беспроглядной жизни, и помалкивал. Наконец ее рассказ подошел к концу, и она переключилась на меня:

— А ты из Москвы?

— Да.

— Никогда не бывала, а теперь и вовсе не погляжу, с этой войной проклятой, да смутой. Когда она хоть кончится?

— Теперь скоро, царя вот выбрали – значит, смуте скоро конец.

— А сказывали, что царем какого-то немца-басурманина выбрали, правда ли?

— Нет, он православный, – хмыкнул я.

— А ты его видел?

— А как же: вот как тебя. Да и ты, поди, видала, он же с нами сейчас пришел. Ты как рассветет, ворон не лови, а смотри во все глаза. Так царя и увидишь.

— Ой, да как же я его узнаю?

— Ну, это просто, у кого рожа самая злая – тот и царь.

— Правда?

— Конечно, правда: посмотри на меня, разве эти глаза могут соврать?

— Ой, врешь ты все!..

Утром, осторожно высвободившись из объятий, я быстро оделся и вышел во двор. Сладко потянувшись, услышал скрип снега и, обернувшись, увидел невозмутимые лица Аникиты Вельяминова и Анисима Пушкарева.

— Вы чего тут?

— Так сон твой охраняем, царь-батюшка, – ответствовал стрелецкий полуголова.

— Я вижу, как вы охраняете, – пробурчал я, – того и гляди, лихие люди украдут государя вашего, а вы, лиходеи, и знать не будете.

— Грех тебе говорить такое, Иван Федорович, нешто тебя потревожил кто, али помешал чему? – скроил умильную рожу Анисим.