Книга Лабух, страница 109 – Иван Оченков

— На убоже, что нам негоже?

— Примерно так. Особенно пианист. Такое впечатление, что он пару лет не касался клавиш.

— Понятно, — кивнул я. — Посмотрим, что можно сделать.

Не объяснять же парню, что тут на самом деле происходит…

— Дмитрий Могилевский, — протянул мне руку крепкий молодой мужчина. — Я от Артура Христиановича.

С первого взгляда он мне понравился. Открытая улыбка, располагающая к себе внешность, цепкий взгляд. Одет скромно, но вполне прилично, к тому же, не скован. Грамотная речь…

— Очень приятно. Вы — пианист?

— Так точно, — по-военному четко ответил новый знакомый.

— Служили?

— И даже воевал. А это важно?

— Чёрт его знает, главное, чтобы с бывшими сослуживцами не встретились. Покажите, как играете.

— А что именно? — спросил Могилевский, не обнаружив нот.

— Все что придет в голову. Хоть собачий вальс!

Дмитрий в ответ пожал плечами и ударил по клавишам…

Ну, что тут можно сказать. Розенфельд оказался прав. Довольно посредственный базовый уровень, плюс долгое отсутствие практики… почти как у меня, с полгода назад. Может, чуть лучше.

— Плохо? — правильно понял выражение моего лица чекист.

— Ничего страшного. Бетховена никто и не ожидал. Просто учтите, что Куницына профессиональная певица и мгновенно поймет, что вы дилетант. Господа офицеры тоже люди образованные и нечуждые культуре… Хотя, сейчас везде такой бардак, что может и получиться. Где учились музыке?

— Отец служил швейцаром при консерватории. Хотел, чтобы я стал музыкантом, упросил одного студента стать моим наставником.

— А потом?

— Потом началась война. Призвали в музыкальную команду запасного полка. Но поскольку рояля там не было, стал литавристом. Дальше революция, гражданская война…

— Понятно. Теперь слушайте меня. Болховский отнюдь не дурак, но занят другим. Влюблён, ревнив и, кажется, контужен. Его подручный — Котов. Эдакий верзила с грубыми чертами лица. Очень силён, но при этом начисто лишён фантазии. Такому человека придавить, что высморкаться! С остальными я мало контактировал.

— Спасибо. Буду знать…

Впрочем, довольно скоро выяснилось, что опасался я совершенно зря. Остальные музыканты, выделенные нам Шуминым, оказались немногим лучше, так что на общем фоне Могилевский особо не выделялся. Болховскому и его сообщникам похоже было вообще плевать. Что же касается Маши…

— Вот уж не думала, что в Москве буду с сожалением вспоминать наших друзей из «Ласточки», — заметила она после очередной репетиции. — Серёжу, Изю, Владимира Порфирьевича… интересно, как они там?

— Всё с ними нормально. А хочешь выступать с настоящим оркестром, давай отложим этот дурацкий тур и поработаем в «Мосэстраде».

— Ты же знаешь, это невозможно.

— Тогда не жалуйся.

Наконец, всё было готово к отъезду. Коллектив собран, маршрут намечен, репертуар утвержден. Но, накануне мне пришлось снова встретиться с Артузовым.

— Добрый день, Николай Афанасьевич, — вполне благожелательно начал он.

— И вам не хворать.

— У вас всё хорошо?

— Как ни странно, да.

— Не слышу энтузиазма в голосе.

— Не обращайте внимания. У меня так часто бывает. Перед каждой новой песней кажется, что она никому не понравится. Что мелодия дурацкая, а слова просто глупые!

— Зря вы так. И то и другое у вас более чем хорошо… может, вы просто не хотите принимать участие в предстоящих гастролях?