Книга Крик Алектора, страница 119 – Наталья Веселова

Почти три года Советская власть отца Германа не трогала, не подозревая, что у нее под боком кипит горячая молитва о крушении преступного строя, об освобождении страждущего под гнетом распоясавшихся безбожников доброго, но сбитого с пути православного народа. А перед июлем сорок первого прибежал к нему, с удовольствием на поляне плотничавшему, вполне уже большой и здоровый десятилетний Лёнька, некогда лежавший голеньким и почти бездыханным на неструганом столе под накрест разрезанной на животе окровавленной простынкой…

— Отец Герман! Немцы! Немцы на нас напали! Фашисты! Сюда идут! Самолеты на Киевский тракт бомбы кидают! Война, отец Герман! Война!

Отдаленный грохот отшельник слышал уже давно, списывая его на очередные учения, – но теперь в груди горячо и упруго плеснуло: это оно? Освобождение от большевизма? Вымоленное… им и другими такими же? Или… новое, худшее рабство для несчастных людей?

Сутки он бродил вдоль озера потерянный, метался из дома на лужайку, от икон к окну – и вновь выскакивал на свою мирную, в шелесте бронзовых сосен поляну, садился, обхватив голову, на мохнатые от мха валуны, вскакивал, заломив руки… О чем молиться теперь? О победе русского оружия, как подобает православному? Или… немецкого, освободительного? Господи, подскажи, управь грешника, ускори на молитву! Но… «Яко что помолимся, якоже, подобает, не вемы, аще не Ты, Господи, Духом Твоим Святым наставиши ны!»^[96]. Уже пришедший к порогу уныния, так и не обретший уверенности и покоя, кидаясь в мыслях от одной крайности к другой, он прислонился к косяку распахнутой двери, с тихим отчаяньем уставившись на кроткую водную гладь.

И вдруг – дрогнули невдалеке низкие сосновые лапы, послышались приглушенные детские голоса… На поляну один за другим выходили ребята пионерского возраста, в панамках, с рюкзаками, бледные, усталые и испуганные. За ними, шатаясь от напряжения, показались две взрослые девушки лет двадцати, из последних сил тащившие с помощью пионеров самодельные, из пары сухих стволов сооруженные носилки, на которых он увидел то, что миновало его три года назад в этой много чего успевшей повидать избушке: зловещую и роковую, безнадежную «маску Гиппократа».

Очередная – и последняя в этом походе уха не задалась. Ее варила вторая, мальчишечья палатка, ну, и сварила чисто по-мужски: с кое-как почищенными костлявыми ершами, белыми шариками вареных рыбьих глаз, как топором нарубленной картошкой и твердыми пластинами щедро положенного лаврового листа. Вода, хоть и процеженная лично Зиной через несколько слоев марли и кипевшая не менее двух часов, все равно отдавала речной тиной. Небалованные мальчишки из поселков Ленинградской области – бурно растущие и не особо разборчивые в еде, небрезгливо наворачивали хлебово из своих котелков, по-деловому развешивая лаврушку и кости по бортикам, девочки же – в основном, холеные домашние ленинградки – чуть не плакали, отцеживая мутную соленую жидкость, отодвигая в сторону неаппетитную гущу… Но все знали – у Зины не забалуешь: никто не получит шлепок второго – сытной говяжьей тушенки с пшеном из концентрата – на дно своего котелка, пока не предъявит ей пустую тару.

— Значит, ты не голодная, раз не доедаешь суп, – спокойно сказала вожатая сделавшей ротик корытцем от обиды черноглазой Марусе. – А, стало быть, и второе на тебя переводить незачем, – она выпрямилась и обвела строгим взглядом поникшие пионерские головы: – Всем доедать уху! Котелки должны блестеть! Завтра выступаем в обратный путь, потребуется много сил!