Онлайн книга «Только нет зеленых чернил»
|
— В умывальнике вода кончилась, а чайник пустой, – сказал он с детской обидой, увидев, что любовница проснулась. Было очевидно, что ему зверски хочется пить, – даже губы потрескались, словно вспомнили батальонный лазарет, склонившуюся большеглазую девочку в белой косынке… Валерка подхватилась, остро сожалея, что глупо и пошло заснула в самое важное утро своей жизни, и искренне не понимая, как такое могло случиться. — Я сейчас… За водой сбегаю… Поставлю чайник… Непроизвольный отстраняющий жест, сделанный им в ту же секунду, ей предстояло с горечью вспоминать еще долго: Женя дважды словно оттолкнул ее от себя обеими раскрытыми ладонями, одновременно скорчив умоляюще-неприязненную гримасу: — Ох, не надо… Только не суетись, пожалуйста… Я на улице найду где попить, все равно мне надо идти, у меня сегодня еще… – И уже не такие прекрасные, как несколько часов назад, слегка увядшие и подпухшие глаза некрасиво заметались, пока он судорожно пытался выдавить правдоподобное объяснение. – Я другу… детства… обещал… — Да я понимаю. Иди, конечно… – такими же сухими, как у него, губами, проговорила Валерка. – Отвернись, я встану проводить. Она почему-то верила в кинематографичное прощальное объятье на последнем пороге, какие-нибудь заветные, незабываемые слова, которые можно будет потом смаковать всю жизнь и, вспоминая в трудные моменты, вдруг обретать заповедную силу… — Да не вставай ты, тут вдвоем не развернуться. – Он махнул рукой. – Не маленький, не заблужусь… Ну, пока. – Поколебавшись секунду, он все-таки сделал шаг к кровати, нагнулся и виновато потерся носом о ее висок. – Все будет хорошо. – Это последнее он сказал таким тоном, каким говорят, когда уверены, что ничего хорошего не предвидится очень долго. — Я знаю, – шепнула Валерка. — Ну и умница. – Женя выпрямился и взялся за медную ручку двери. – Кстати, тебе говорили, что ты во сне ужасно кричишь? Просто воешь. Даже жутко… Но это ведь война, да? Она медленно наклонила голову, с ужасом чувствуя, что еще полминуты – и не выдержит, случится что-то такое… такое… — Да… Ты уж уходи скорей… – беспомощно прошептала она. Валерка еще с общежития знала, что иногда кричит по ночам. Стало быть, сегодня она снова стояла в тот день рядом с расстрельной командой. * * * В целом до Валерки на фронте никому не было никакого дела. К ней относились равнодушно-доброжелательно, иногда с жалостью – ребенок на войне все-таки, – старались подкормить лишний раз, приберегали для нее дополнительную корочку хлебушка – от случая к случаю, не все и не всегда… Но могли в сердцах и отвесить обидный чувствительный подзатыльник – такой, что можно было язык прокусить, – если от усталости или недопонимания вдруг сбоила ее обычная расторопность, а уж матюгнуть необидно или не всерьез проклясть на ходу: «Дура! Чтоб ни дна тебе, ни покрышки!» – зазорным не считали никогда. Впрочем, это последнее, только на вид смешное проклятье могло пасть в любой момент на всех без исключения: артобстрел, налет, десант – и готово. Ни на какой гроб ни один покойник рассчитывать не мог; в лучшем случае заворачивали в одеяло, когда имелось в наличии старое и никуда не годное или убитых оказывалось немного; обязательным считалось лишь прикрыть чем-то лицо, и то, если могила была не братская… Все и сами ходили чаще всего полуобморочные, стремясь покурить в любую случайно свободную минутку, потому что годами спали не больше, чем четыре-пять часов в сутки, поголовно были простужены круглый год и кашляли то сильно, как лаяли, то слабей и мягче, поливались керосином от не истребимых ничем другим вшей, ели малосъедобную бурду и мокрый серый блокадный хлеб, многие покрыты были гнойниками и зудящими опрелостями, редко имели чем почистить зубы и, если они болели, то рядовым и младшему командному составу их не лечили никогда, а попросту вырывали в медпункте, дав глотнуть перед пыткой спирту… И мысли не возникало у Валерки осуждать всех этих измученных мужчин и женщин, героически, как бурлаки с картины Репина, тянувших военную лямку, за то, что им попросту не хватало сил вникать в тонкости душевных переживаний одинокой девчонки-дворяночки, волею злой судьбы оказавшейся среди будничной грязи, крови, испражнений, обнаженных и искалеченных мужских тел, привычной, давно не вызывающей краски на лице матерщины… Да и мала она еще была, чтоб годиться в подруги двадцатилетним парням и девушкам, работавшим войну, как тяжелую работу, а во время короткого невеселого досуга мечтавшим о взрослой непонятной любви и неумело, куце и наскоро воплощавшим свои мечты, скрываясь в подсобках от приступов начальственного гнева, уворачиваясь под бомбежкой от шустрого серпа помолодевшей от легкой крови жницы-смерти. Валерка знала, что ее могли бы и спасти, если что, даже рискуя жизнью, – а потом подняли бы с земли рывком, нахлобучили на голову соскользнувшую пилотку, пошутив мимоходом: «И зачем пилотка девкам – что на голове, что между ног – одно и то же…» – и потопали бы дальше, грохоча расхлябанными сапогами… Но по душам с девчонкой эти замотанные люди никогда не разговаривали, не видя в ней ценного собеседника да и сами такими не будучи, – лишь погоняли беззлобно да шпыняли под горячую руку, а если давали черный сухарик, то потом могли и попрекнуть дармоедством. Валерка терпела, потому что все равно это было лучше и почетней, чем блокадный детдом, призрак которого неизменно маячил где-то на заднем плане ее жизни. |