Онлайн книга «Только нет зеленых чернил»
|
Прощаясь, они крепко обнялись, как братья. * * * В те минуты Андрей еще не знал, что всего через две недели снова окажется в Петербурге – и, потный, взъерошенный, сраженный невероятной новостью и очумелый с дороги, ни минуты не спавший ночью, станет ерзать на стуле под веющим морозом кондиционером в незнакомом кафе на краю города и ждать прихода женщины со странным именем Станислава. Она скажет по телефону: «Я буду в длинном зеленом платье в цветочек». – И, когда ярко-изумрудное пятно мелькнет за стеклянной дверью, он автоматически глянет в ту сторону – и сердце споткнется точно так же, как сорок лет назад у допотопного игрального автомата. И, словно сошедшая с радостного полотна Ботичелли, сияющая, как вечная любовь и весна, ступая, будто по облаку, направится в его сторону ослепительно прекрасная девушка. Глава 2 Другими глазами Я для тебя – обычный день, Ты – праздник для меня престольный. Выслушав Стасину сбивчивую исповедь, отец Матвей долго молчал, не поднимая головы. Будь это другой человек, могло бы показаться, что мыслями он где-то далеко в своем, насущном, никакого отношения не имеющем к очередному разворачивающемуся перед ним дамскому надрыву – повидал он их лет за тридцать пять своей беспорочной службы. И многие, многие женщины – да и мужчины нередко – плакали и говорили, что не знают, что теперь делать, что думать и чем дальше жить. Стоя перед аналоем, Стася – она же Стефания – беззвучно плакала, стараясь не всхлипывать и оттого почти лишившись дыхания. Бумажных салфеток у нее, вечной растяпы, в сумке никогда не водилось, а вытереть сопли рукавом было совершенно невозможно, поэтому она украдкой высморкалась в длинный конец своего шелкового шарфика – и, по крайней мере, смогла перевести дух. — В такой чрезвычайной ситуации, как ваша, можно посоветовать только одно. – Его взгляд наконец прояснился, и голос обрел привычную твердость. – Попытайтесь влезть в ее шкуру. Да-да, по Станиславскому. Пусть вы не актриса, но ведь художник же – должны представлять, как это делается. Вот и представьте: вы – советская девочка. Не такая, как на самом деле, – родившаяся на излете советской власти и имеющая о ней более чем смутное представление. Нет, по-настоящему: октябренок (вы хоть знаете, что это такое?), пионерка, комсомолка… И живете с мамой – членом КПСС – не в этом блистательном Петербурге, а в бедном, запущенном, но увешанном лозунгами сверху донизу. Вроде бы городе-герое, но униженном и оскорбленном Ленинграде… Одним своим названием оскорбленном… * * * …В церкви давно погасили лампады. Уборщица уже несколько раз демонстративно объехала их по полу мокрой тряпкой – словно заключив в магический круг вместе с аналоем. А Стефания и ее духовник все лепили и лепили совместными усилиями грустный и страшный образ несчастной в жизни и смерти убиенной женщины – с одной целью: чтобы ее взрослая дочь могла пожалеть и – уже не полюбить, потому что поздно, поздно! – но хотя бы простить ее. Жила-была девочка, у которой папа попал под поезд еще до того, как она родилась на свет, – почти на глазах у беременной жены, с которой, проплутав по августовскому лесу до позднего вечера, они выбрались в темноте на узкую одноколейку – и пошли в сторону тоже брюхатой луны, отражавшейся в двух круто загибавшихся вправо рельсах. Где-то слева внизу гремела ночная вода на речных порогах – оттого никто не услышал шума приближающегося поезда, – и они слишком поздно поняли, что это не луна освещает рельсы перед ними, а невидимый за поворотом тепловозный прожектор… Когда грохочущая и ревущая громада с циклопьим оком вдруг из ниоткуда возникла у них на пути, муж одним толчком швырнул в кусты остолбеневшую с корзинкой в руках супругу, – но сам уже не успел соскочить со скользких после дождя рельсов… |