Онлайн книга «Только нет зеленых чернил»
|
И вот время закольцевалось – змея кусала сама себя за хвост… В девяностые годы писали, что одной из первых, быстро отмененных эмблем НКВД была именно такая – со странным утробным названием «уроборос»: словно злобный цепной пес урчит над добытой с боем костью и вцепится за нее в горло любому. Уроборос в действии – и ей уже девяносто три, она снова стоит перед дверью кухни, вернувшись с Ленфильма, где полчаса назад в сердцах бросила режиссеру, что бесполезно консультировать фильмы о войне спустя восемьдесят лет! Что она сказала ему? Да что никаких сложных причесок, модельных стрижек и пушистых локонов по определению быть не могло на фронте, потому что волосы мыли раз в месяц одним обмылком на всех в лучшем случае, а чаще всего – золой. Столовая ложка уксуса, чтобы ополоснуть их после такого «мытья», была недоступной мечтой фронтовых девчонок, и за нее могли отдать дневную пайку хлеба! Да и сами девушки не походили на двухметровые вешалки для одежды, с которых только что сняли экстравагантное платье и невесть зачем повесили нелепую, но тщательно выглаженную столетнюю форму;настоящие были тщедушными недоростками из-за вечного голода, не скакали здоровыми упитанными ланями, а еле волочили тощие ноги в огромных кирзачах, чаще всего мужских, не менее сорокового размера, потому что женские могли получить только офицеры, и то не обязательно; что все поголовно и почти всегда были чем-нибудь больны – с кашлем, вечно заложенным носом и температурой, на которую быстро привыкли не обращать внимания… А режиссер ответил ей, что таким страхолюдинам зритель не захочет сочувствовать и не поверит, что в них кто-то мог влюбляться, а в фильме про войну главное – побольше стрельбы и любви… Она без слов повернулась и медленно удалилась по коридору, цокая по плиткам своей чудесной, инкрустированной перламутром антикварной тростью… Служебная машина с кондиционером привезла ее, как обычно, домой, и Валерия снова вошла неслышно, памятуя, что Коля хотел выспаться как следует, накануне благополучно спровадив свой звонкий «девичник» на дачу… И на этот раз точно так же вертелись перед глазами неистребимые «микробы и бактерии», и золотой половичок медленно полз к ней по ламинату – только зычный голос из кухни она узнала сразу, хотя и слышала раньше лишь единожды – сорок один год назад, в тот день, когда Дашеньке исполнилось восемнадцать. Тогда еще подумала: надо же, рык, как у старшины хорошего, – только и командовать: «Стр-ройся! Р-равняйсь! Смир-рно!» А духи правильные принес, и зовут так ласково: Андрюша. «Эх, Андрюша, нам ли быть в печали…» Эта песня Шульженко нравилась даже Коле, когда она в семидесятых на День Победы ставила пластинку… А Дашенька еще и задорно подпевала, хотя не было у нее ни голоса, ни слуха, – и она ей, дура, выговаривала с досадой: «Замолчи уж, слушать стыдно – мяучишь, как мартовская кошка!» А сейчас бы слушала и слушала… Ровный, усталый, густой голос Андрея отчетливо доносился сквозь неплотно закрытую тоненькую дверь с янтарно-стеклянными квадратиками – и Валерия даже не сразу поняла, что сердце ожило и застучало по-молодому, а решительное, злое отчаяние, как неудержимый морской прилив – темная вечерняя вода, поднимается в душе и вот-вот хлынет через край… Вот, значит, как дело обстояло… С ее дочерью целых десять лет тоже ходил рядом маленький миловидный иудушка – картошку жарил на этой самой кухне, уроки делал, в кино звал… Туфельки нарядные мерил, секреты девичьи выслушивал, всхлипывал очень натурально и поддакивал убедительно, – а потом пошел и сдал за тридцать сребреников на лютые муки и вольную смерть. Только до того, исторического, который, собственной вины не снеся, серебро швырнул на пол, пошел и на осине повесился, – этот иуда морально недотянул: и денежки с умом потратил, и ноги вовремя унес, а уж вешаться точно не собирается… Ну, да это поправимо. |