Книга Только нет зеленых чернил, страница 17 – Наталья Веселова

В начале учебного года ее дочери были равнодушно возвращены дни рождения и художественная школа. Большего от жизни она в то время уже не ждала.

Едва начавшая взрослеть девочка с непривычным именем Станислава еще долго выискивала себе несчастья и втихомолку упивалась ими, не осознавая, что ежедневно походя пользуется редкими сокровищами, принимая их за обыденные детали своей неинтересной маленькой жизни. Например, в их странно огромной двухкомнатной квартире, когда-то даром полученной бабушкой «от работы», одна светлая и просторная комната безраздельно принадлежала Стасе, и имелись в ней две чудесные особенности. Первая – двустворчатая белая дверь – еще «родная», с середины пятидесятых годов, на которой периодически обновляли только краску, а восемь квадратов матового стекла никогда не трогали. Стекло, наверно, было каким-то особенным: если в комнате свет не горел, а в коридоре включали бра над телефонным столиком, то стеклянные квадратики выглядели совершенно как «лунный камень» в оставшемся от бабушки мельхиоровом перстне, так же таинственно переливались то желтым, то дымчатым, то сдержанно-голубым, изредка являя будоражащий оранжеватый отсвет… Когда мама иногда заикалась о том, что неплохо бы заменить наконец эту рухлядь, ее дочь каждый раз взрывалась приступом столь острого горя, что той приходилось недоуменно отступаться, – впрочем, особым эстетическим рвением хозяйка дома никогда не страдала. Напротив первой находилась вторая дверь – дверь как дверь, стеклянная, – но на балкон! Личный Стасин балкон! На который она могла теплыми вечерами невозбранно уносить свою кружку с какао на сливках, неторопливо пить его, глядя с шестого этажа на мирный зеленый двор, – и никто не мешал! По периметру балкона шли старые растрескавшиеся цветочные ящики с мертвой серой землей, но Стася-то отлично помнила, как в те, по ее разумению, далекие годы, когда она делила эту комнату с бабушкой, в ящиках с мая по сентябрь цвели изумительной красоты петуньи – от бледно-розовых – через малиновые и сиреневые – до ярко-фиолетовых и густо-лиловых! Когда она летом подходила к подъезду за ручку с кем-то из взрослых, то обязательно задирала голову, чтобы увидеть их замечательный балкон: на фоне серой, невыразительной кирпичной стены он выглядел чем-то вроде пестрой висячей клумбы и был один такой на весь двор! На ночь петуньи, как хорошие девочки, ложились спать, зато поднимали бархатные белые головки на лебединых шеях ночные цветы – душистого табака, и аромат их был одуряюще, чувственно великолепен, даже как бы немножко опасен. В жару балкон оставляли открытым, и Стася засыпала, как на райском облаке, все раннее детство! После бабушкиной смерти немедленно погибли и ее любимые цветы, до которых не было ровно никакого дела Стасиной матери, но – странное дело! – для девочки они почему-то остались живыми: казалось, она их даже почти видела, очень-очень боковым зрением, – но стоило ей повернуться (она иногда специально делала это резко, чтобы успеть догнать и поймать виденье), как яркие пятна непременно исчезали. Но они существовали где-то совсем близко – это было совершенно ясно. Ночью отчетливо пахло цветами табака – не так страстно и мощно, как раньше, а нежно и сглаженно, словно издалека. Все это Стася принимала как данность, без толики удивления или восторга.