Книга Олений колодец, страница 58 – Наталья Веселова

И тогда, средь торжества неуправляемой паники и вездесущей смерти, не зная, придется ли вообще когда-нибудь подняться с этого ледяного и липкого каменного пола, Савва почувствовал, что Олино ухо почти прижато к его губам, и с внезапной отчаянной силой любви и надежды прошептал в него: «Оля, пожалуйста… Скажи, ты станешь моей женой?»

Как ни странно, внезапная необъяснимая утрата цветового зрения даже чем-то помогла Оле Таракановой. Она по-прежнему недвижимо стояла на опустевшем пятачке у выхода, похожая на безымянную жену Лота, малодушно обернувшуюся на родной и любимый, навеки покидаемый Содом. Ее охватило странное чувство неприсутствия во всем, что происходило вокруг, и необременительная роль стороннего наблюдателя с правом подсказки, но никак не принятия решений каким-то образом ограждала от соскальзывания в бездонную бездну всеобъемлющего ужаса. Бедняга настолько отстранилась от основного действия этой по-дурному экзистенциальной пьесы, что включился некий защитный рефлекс отстранения, и, размышляя о случившемся, она вдруг начала называть себя в третьем лице, словно вслух читала сентиментальный роман: «Кто мог так ее ненавидеть, чтобы сыграть такую чудовищную шутку? Тем более, как можно было проникнуть ей в душу и сердце, чтобы узнать о тайной любви и надежде? Но, может быть, она сошла с ума и говорила сама с собой? Или все эти телефонные разговоры ей просто приснились? Но как же так? Ведь прямо сейчас она еще сжимает в руке тот самый смартфон, куда она своими руками внесла имя «Юрочка» над номером телефона, с которого ей звонил… кто? Кто?! Или ее душевная болезнь зашла настолько далеко, что она сама придумала номер и сама себе звонила? Но это легко проверить – просто посмотреть историю звонков, и станет понятно, были ли эти звонки в действительности!»

Оля суетливо включила экран, и в этот момент смартфон взял – и ожил. На изначально голубом, но теперь ровно сером фоне четко высветилась крупная, неоспоримая белая надпись: «Юрочка». Окончательно утратив в ту секунду чувство реальности, Оля сняла трубку и механически сказала:

— Алло.

— Ну и как там, в Питере? Не холодно? – насмешливо спросил однозначно в прошлом знакомый, но пока ни с каким образом не отождествленный женский голос. – Не продувает голубенькое платьишко? Кстати, оно мамино или бабушкино?

Оля судорожно оглянулась, вообразив вдруг, что за ней наблюдают, раз знают цвет ее нового сафари, сшитого из старого голубого плаща – яркой изнанкой наверх – точно по модели из сохраненного мамой дефицитного немецкого журнала конца семидесятых годов, – мама горячо уверяла, что «мода ходит по кругу» и сейчас носят точь-в-точь такие, только хуже качеством. Но тут же ее озарило: раз для той женщины город Петербург – это где-то «там», значит, «та» точно в другом месте… Во Владивостоке! И знает о платье, потому что видела Олю в Кневичах!

— Кто вы? – пролепетала она. – Это ведь вы… все устроили, да?.. Но зачем… – несчастная запнулась и поправилась: – За что?

— Ты так прочно все забыла, что даже голос мой не узнаешь? – удивилась женщина. – То есть совести ты лишена начисто? Да устрой я кому-то такую подлянку – мне бы этот человек десять лет каждую ночь снился. А голос бы из каждого угла слышался… Ну, ты даешь, Таракашка.