Книга Рыжий и скрипка, страница 33 – Софья Ролдугина

Когда угли погасли окончательно, он аккуратно пристроил сверху кусок дёрна, подтянул застёжки на плаще, подхватил полупустую корзину – и принялся спускаться с холма.

Чутьё – не то лисье, не то обычная человеческая интуиция – подсказывало, что приключения только начинаются.

Пустоши волшебных земель как-то слишком подозрительно напоминали одичалые луга где-нибудь в районе Нью-Кейджа, к востоку от заповедника. Побуревшее разнотравье – мятлик, овсяница, ковыль и ещё с десяток разномастных колосков и метёлок, названий которых Джек не знал; на склоне холма – колокольчики, дербенник и кипрей; ниже, на лугу, над верхушками трав там и тут щерился колючками высохший уже чертополох, а внизу, по самой земле, стелился мышиный горошек, ещё зелёный и кое-где даже цветущий, а дряхлые валуны поросли изумрудным мхом.

Аромат это всё источало оглушительный, словно оркестр гремел во всю мощь.

Сперва Джек просто шёл, – верней, продирался сквозь заросли – и наслаждался впечатлениями. Но потом сообразил, что с ощущениями как-то перебор: раньше он не мог вынюхать в сушняке под ногами отцветшие лютики или уловить дым от костра, разведённого в нескольких километрах от него… А ещё он слышал, причём совершенно ясно, как шуршали мыши в траве и как большая птица в небе взмахивала крылами, рассекая воздух.

— Как будто я не до конца превратился в человека, – пробормотал Джек и, не удержавшись, ощупал себя, проверяя, не остались ли у него лисьи уши или нос. – Ладно. Надеюсь, что чуткое обоняние не помешает мне посещать местные деревенские сортиры, потому что фарфоровые унитазы здесь вряд ли есть.

Обострённые чувства говорили ему, что к западу – дубрава, очень большая и старая; а ещё, кажется, небезопасная, потому что при одной мысли о том, чтобы пойти туда, по спине пробегали мурашки. А вот с юго-востока тянуло дымом и человечьим жильём; поразмыслив, Джек повернул на солнце, прибавил шагу – и не особенно удивился, когда через час или полтора вышел к широкой накатанной дороге.

Ни повозок, ни всадников, ни даже пеших путников видно не было, но какая-то некультурная лошадь тут прогарцевала совершенно точно.

— Фу, – вслух резюмировал Джек, аккуратно обходя первые встреченные приметы цивилизации. – Ну, полагаю, что лошадь, которая привыкла так хорошо жрать, в плохое место не отправится.

Пессимистичную мысль о том, что верхом на лошади может ехать какой-нибудь сердитый охотник, он задвинул поглубже.

Идти по дороге в целом было веселее. Не путалась в ногах сухая трава; отпала нужда перебираться через овражки или огибать муравейники по широкой дуге. Погода, скорей, соответствовала началу октября, чем середине или даже концу ноября, и если б не стылый ветер, то в плаще было бы жарковато… Время от времени попадались следы человеческие, иногда буквально – отпечаток большого сапога на обочине, а иногда и в переносном смысле – огрызок от яблока, грязная тряпица, оторвавшаяся подкова. Однажды даже блеснула в пыли монетка, серебряная, судя по цвету, но подбирать её Джек не рискнул: слишком уж от неё несло кровью.

Вскоре пейзаж стал меняться. Поля вздыбились, задрались вверх – и вот уже дорога не летела стрелой через поля, а петляла среди холмов; кое-где попадались раскидистые дубы, стройные ясени, рябины – сплошь в зловещих багряных кистях. Запах человеческого жилья стал сильнее, но ни деревни, ни города было пока не видать. Джек погрузился в раздумья, прикидывая, не безопаснее ли затаиться где-то для начала и понаблюдать за людьми, прежде чем выходить к ним. Из омута размышлений его выдернул звук, совершенно чуждый здешним пустошам: тонкий перезвон колокольчиков – и плач.